Фома Гордеев (2 стр.)

Тема

-- Жалко посуду-то, Игнат? -- спросил Маякин.

--Ну, чего ж жалеть? Волгадала, Волгаивзяла... Чай, не руки мне

оторвало...

-- Все-таки...

-- Что -- все-таки? Ладно, хоть сам видел, каквсе делалось, -- вперед

-- наука! А вот, когда у меня "Волгарь" горел,-- жалко, невидал я.Чай,

какаякрасота,когдана воде, темнойночью, этакийкострище пылает,а?

Большущий пароходина был...

-- Будто тоже не пожалел?

-- Пароход? Пароход -- жалкобыло,точно...Ну, да ведь это глупость

одна -- жалость! Какой толк? Плачь, пожалуй: слезы пожара не потушат. Пускай

их --пароходы горят. И-- хотьвсесгори -- плевать! Горелабы душак

работе... так ли?

--Н-да,--сказалМаякин,усмехаясь.--Этотыкрепкиеслова

говоришь... И ктотакговорит -- егохотьдогола раздень, онвсебогат

будет...

Относясь философски к потерям тысяч, Игнат знал цену каждой копейки; он

даже нищим подавал редко и только тем, которые былисовершенно неспособны к

работе. Если же милостыню просил человек мало-мальски здоровый, Игнат строго

говорил:

-- Проваливай! Еще работатьможешь, --поди вот дворнику моему помоги

навоз убрать -- семишник дам...

В периоды увлечения работой он к людям относился суровои безжалостно,

-- онисебепокоянедавал,ловярубли. Ивдруг --обыкновенно это

случалосьвесной, когдавсена земле становится такобаятельно красиво и

чем-то укоризненно ласковым веет на душу с ясного неба, -- Игнат Гордеев как

бычувствовал,чтооннехозяинсвоегодела,анизкий рабего.Он

задумывалсяи,пытливопоглядывая вокруг себя из-под густых,нахмуренных

бровей, целымиднями ходил угрюмый и злой, точно спрашивая молча о чем-то и

боясьспроситьвслух.Тогдав немпросыпаласьдругая душа --буйная и

похотливая душа раздраженного голодом зверя. Дерзкий со всеми и циничный, он

пил, развратничал и спаивал других, он приходил в исступление, и в нем точно

вулкан грязи вскипал.Казалось, он бешено рвет те цепи, которые сам на себя

сковали носит,рвет ихи бессилен разорвать. Всклокоченный,грязный,с

лицом, опухшимот пьянства и бессонных ночей, с безумными глазами, огромный

и ревущий хриплым голосом, он носился погороду из одного вертепа в другой,

не считая бросалденьги, плакалпод пениезаунывных песен,плясали бил

кого-нибудь, но нигде и ни в чем не находил успокоения.

О егокутежахв городе создавались легенды, егострогоосуждали, но

никто никогданеотказывался отегоприглашенияна оргии.Таконжил

неделями.И неожиданноявлялся домой еще весь пропитанный запахом кабаков,

но уже подавленный и тихий. Со смиренно опущенными глазами, в которых теперь

горел стыд, он молча слушал упреки жены, смирный и тупой, как овца, уходил к

себев комнату и там запирался. Понескольку часовкряду онвыстаивал на

коленях пред образами, опустив голову нагрудь; беспомощно висели его руки,

спина сгибалась, и он молчал, как бы не смея молиться.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке