Прости, мой неоцененный друг! (Екатерина II и Е Р Дашкова) (3 стр.)

Тема

А когда потребность в постоянной игре на публику ушла из жизни европейского общества вместе с серьезным культурным переломом рубежа XVIII -- XIX вв., многие элементы метаморфозы, в частности значительное расширение рамок женского мира, уже вошли в привычку, прочно закрепились в повседневной жизни. Для того чтоб отстаивать их, отпала необходимость в форме большого маскарада, но в эпоху Екатерины II и Дашковой она еще существовала, и ее следует учитывать, рассуждая об особенностях дружбы наших героинь.

"Вообрази, я здесь одна..."

В своих мемуарах Дашкова пишет, что в те времена во всей России не было женщин, кроме нее и великой княгини, занимавшихся "серьезным чтением". Эти строки нередко ставят Екатерине Романовне в вину и приводят как доказательство дашковского самомнения. В самолюбии княгине, конечно, не откажешь, но, если разобраться, мемуаристка не так уж далека от истины, хотя буквально страницей ранее приводит казалось бы противоречащие своим словам факты.

Перечисляя петербургские знакомства, Екатерина Романовна пишет: "Из частных домов я посещала семейство Голицына, где любили меня и жена, и муж -- очень умный и уважаемый старик"12. Речь идет о семье Д.М. Голицына, русского посла во Франции в 1761 г. вернувшегося из Парижа, и о его жене Екатерине Дмитриевне, родной сестре Антиоха Кантемира Смарагде Кантемир, даме чрезвычайно начитанной и широко мыслящей, основавшей вместе с мужем Голицинскую больницу в Москве, но, к сожалению, скоро скончавшейся. В обществе этих "милых стариков", которым не исполнилось еще и 40-ка, юной княгине, конечно, не было скучно. Но этой весомой поправкой круг действительно образованных женщин в Санкт-Петербурге в начале 60-х гг. XVIII столетия можно и ограничить.

К тому же Екатерина Романовна говорит о дамах, занимавшихся "серьезным чтением", т.е., подобно ей самой, глотавших тома Бейля, Монтескье, Буало и Вольтера, а не чтением вообще. Женщин, запоем читавших романы, в русской столице и тогда было достаточно. Но те, с кем можно было бы обсудить идеи французских философов-просветителей, требовавшие определенной умственной работы, считались по пальцам одной руки. В этих условиях сама собой отпадала проблема приблизительного равенства возраста подруг. Круг людей со сходными интеллектуальными потребностями был столь узок, что духовная близость заменяла возрастные интересы, и 17-летняя Дашкова легче общалась с 30-летней великой княгиней или 40-летней Голицыной, чем с собственной сестрой Елизаветой и другими придворными девушками-сверстницами.

Вспомните обращение пушкинской Татьяны Лариной, влюблявшейся "в обманы и Ричардсона, и Руссо", к Онегину, блиставшему образованием на фоне провинциального дворянства из медвежьего угла, которое говорило только "о сенокосе, о вине, о псарне, о своей родне":

Вообрази, я здесь одна,

Меня никто не понимает,

Рассудок мой изнемогает,

И молча гибнуть я должна.

Именно так следовало бы описать духовную атмосферу, в которой встретились две "читающие дамы" -- великая княгиня и девица Воронцова -- и кинулись друг к другу, как одинокие путники в пустыне, вдруг увидевшие товарища по несчастью. Совершенно естественно, что они не могли наговориться, начитаться писем и книг, которыми обменивались, и ловили каждый момент встречи.

Обе были в своем кругу "белыми воронами". Над обеими за спиной посмеивались, разглядев в руках пухлый томик Вольтера, а не затрепанный рыцарский роман. Но стоит отметить, что всего за одно поколение до наших "ученых дам", в почти неграмотном придворном обществе времен Анны Иоанновны, насмешки и отчуждение вызывала принцесса Анна Леопольдовна, "дотянувшаяся" пока только до романов.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке