Тысячный этаж (2 стр.)

Шрифт
Фон

Атласу она о крыше не рассказывала. Это был один из двух секретов, которые она хранила даже от него. Стоило ему узнать, и Эйвери бы точно сюда не вернулась, а эта мысль ее страшила. Ей нравилось на крыше – нравилось, как ветер бьет по лицу и спутывает волосы, вызывает слезы на глазах и воет так громко, что заглушает все безумные мысли.

Эйвери подошла ближе к краю, наслаждаясь головокружительным ощущением, от которого сжимался желудок. Взглянула на город: монорельсовые дороги извивались в воздухе, словно светящиеся змеи. Горизонт казался невероятно далеким. Ей открывался вид от Нью-Джерси на западе и улиц Новостроек на юге до Бруклина на востоке, а далее простиралась сияющая оловянная поверхность Атлантического океана.

Эйвери стояла над величайшим строением на земле, целым особым миром. Подумать только! В эту самую секунду под ее босыми ногами находились миллионы людей: ели, спали, мечтали, обнимались. Эйвери заморгала, ощутив острый приступ одиночества. Все были для нее чужими, даже те, кого она знала. Но ей нет до них дела, как и до себя, и вообще ни до чего!

Эйвери облокотилась о поручень и задрожала. Одно неверное движение – и она полетит вниз. Уже не в первый раз девушка задумалась, каково это – пролететь две с половиной мили. Наверное, стоит достигнуть равновесной скорости, как наступит невероятная безмятежность, ощущение легкости. А умрет она от остановки сердца задолго до того, как коснется земли. Закрыв глаза, Эйвери подалась вперед и поджала пальцы с покрытыми серебряным лаком ногтями. Она стояла на самом краю пропасти.

В этот момент ее веки засветились – значит на линзы пришел новый импульс.

При виде этого имени ее охватило чувство вины вкупе с радостью. Все лето она избегала подобных чувств, стараясь отвлечься на зарубежную образовательную программу во Флоренции, а в последнее время – на Зэя. Но теперь Эйвери мгновенно развернулась и заторопилась вниз по лестнице.

– Привет! – сказала она, вернувшись в кладовую и переводя дух. Говорила Эйвери шепотом, хотя кругом никого не было. – Как давно ты не звонил. Где ты?

– На новом месте. Тебе бы здесь понравилось. – Его голос, звучавший у нее в ухе, казался прежним – как всегда теплым и густым. – Как дела, Эйвс?

Вот она, причина, гнавшая Эйвери наверх, к штормовому ветру, способному развеять навязчивые мысли. А еще запрятать подальше ее истинную сущность, непоправимо испорченную генетическим моделированием.

По другую сторону импульс-вызова был Атлас, ее брат. Тот, из-за которого ей никого не хотелось целовать.

Леда

Коптер пересек пролив Ист-Ривер и теперь летел над Манхэттеном. Леда Коул подалась вперед, прижимаясь лицом к гибкому стеклу.

Было нечто волшебное в этом первом взгляде на город, особенно сейчас, когда на послеполуденном солнце окна верхних этажей горели золотом. За неохромовым покрытием Леда уловила разноцветные вспышки – это проносились кабины лифтов. Город словно гнал свои жизненные соки вверх и вниз по венам. Все как всегда, ультрасовременное и в то же время вечное. Леда вспомнила бесчисленные открытки с силуэтом старого Нью-Йорка на фоне неба. Многие находили этот вид романтичным, но по сравнению с Башней он выглядел ущербно.

– Рада вернуться домой? – с осторожностью спросила мама, глядя на Леду с противоположной стороны прохода.

Та коротко кивнула, не потрудившись ответить. Леда почти не разговаривала с родителями с утра, когда ее забрали из реабилитационного центра. Или, скорее, с того случая в июле, после чего она там оказалась.

– Давайте сегодня закажем еду в «Мьязе»? Я уже сто лет мечтаю слопать обычный бургер, – сказал Джейми, брат Леды, чтобы хоть как-то приободрить ее.

Она пропустила его слова мимо ушей. Старше Леды всего на одиннадцать месяцев, Джейми в этом году шел в выпускной класс. Близки брат с сестрой никогда не были. Может, потому, что не имели ничего общего.

Джейми отличался легким и прямолинейным характером. Казалось, ничего его в этой жизни не заботит. Они с Ледой даже выглядели по-разному: она была смуглой и субтильной, как мама, а Джейми – бледным, как отец. А еще, несмотря на все старания Леды, брат всегда выглядел неряхой. Сейчас он теребил жиденькую бородку, которую, видимо, отращивал все лето.

– Как захочет Леда, так и сделаем, – ответил отец.

Да уж, выбрав для всех ужин, она, несомненно, позабудет о своих проблемах!

– Мне все равно.

Леда бросила взгляд на запястье. Там остались два крошечных прокола от браслета-контроллера, с которым пришлось провести все лето, – как единственное напоминание о Сильвер-Бей. Которая, к слову, находилась вдалеке от океана, в центральной части Невады.

Конечно, Леда не могла винить родителей. Она на их месте, после увиденного в июле, тоже отправила бы себя в реабилитационный центр. Прибыла она туда в ужасном состоянии: озлобленная, агрессивная, зависимая от ксенпергейдрена и неизвестно от чего еще. Прежде чем Леда согласилась поговорить с докторами, понадобился целый день, который другие девушки в Сильвер-Бей окрестили «днем подзарядки» – когда через капельницу подавали мощную дозу успокоительных и дофамина.

Вместе с выходящими из организма препаратами исчезло и язвительное негодование. На смену пришло чувство стыда – липкое, неприятное. Она всегда думала, что сможет держать себя в руках и не уподобится жалким наркоманам, которых показывают в школе на голограммах, на уроках здорового образа жизни. И вот сама оказалась под капельницей.

– Вы в порядке? – спросила медсестра, следя за выражением ее лица.

«Никто не увидит, как я плачу», – пообещала себе Леда, сглатывая слезы.

– Конечно, – выдавила она ровным голосом.

В реабилитационном центре Леда обрела некоторое утешение: не благодаря своему бесполезному психиатру, а с помощью медитации. Почти каждое утро она сидела со скрещенными ногами и повторяла мантры, которые произносил нараспев гуру Вашми. «Пусть смысл наполнит мои действия. Я сама – наилучший союзник себе. Я помогу себе сама». Время от времени Леда открывала глаза и искоса смотрела на других девушек в шатре, окутанных лавандовой дымкой. Терзаемые своими мыслями, словно загнанные сюда, они слишком боялись покинуть центр. «Я не такая», – повторяла себе Леда, распрямляя плечи и закрывая глаза. Она не нуждалась в лекарствах, по крайней мере не так, как эти девушки.

До Башни оставались считаные минуты лета. От внезапного прилива волнения у Леды скрутило живот. Готова ли она вернуться и встретиться лицом к лицу со всем, что вывело ее из равновесия?

Правда, Атлас так и не приехал.

Леда закрыла глаза и пробормотала несколько слов, отдавая команду на линзы перейти к входящим сообщениям: она беспрерывно проверяла их с тех пор, как утром покинула реабилитационный центр и снова получила доступ к сервису. В ушах зазвенело от трех тысяч полученных сообщений: приглашения и видеооповещения лились каскадом, словно ноты симфонии. Такое внимание странным образом утешало Леду.

Поверх всех сообщений появилось новое, от Эйвери. «Когда ты вернешься?»

Каждое лето родители брали Леду в ежегодную поездку «домой», в самую глушь Иллинойса.

– Наш дом в Нью-Йорке, – возражала Леда, но родители ее не слушали.

Леда искренне не понимала, зачем они ездили туда из года в год. Сумей она добиться того же, что они, – сразу после свадьбы переехать из Данвилла в Нью-Йорк и с момента открытия Башни пробиваться наверх, до престижных верхних этажей, – то никогда бы не стала оглядываться на прошлое.

Однако каждый год родители упрямо возвращались в родной городок и останавливались у бабушки и дедушки Леды и Джейми, в далеком от технического прогресса доме, где имелось лишь соевое масло и замороженные полуфабрикаты. Ребенком Леда даже любила эти поездки, казавшиеся новым приключением. Повзрослев, стала уговаривать родителей ехать без нее. Леду больше не прельщала перспектива проводить время с двоюродными братьями и сестрами, с их дешевой одеждой из магазинов и с жутковатыми глазами без линз. Но сколько бы она ни протестовала, избежать поездки никогда не удавалось. До этого года.

Шрифт
Фон
Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке

Популярные книги автора