Разработчик (2 стр.)

Шрифт
Фон

Нарассказав всего такого, Разработчик возвращался домой. Я же каждый раз после его посещения в одиночку надирался.

При совсем других созвездиях моя мама в Ульяновске чуть не подверглась такому же испытанию, как я с Разработчиком.

Это было в 1951-м, есть нам тогда было совсем нечего, а тут стала захаживать к маме соседка-просвирня из единственной в городе церкви, все с одинаковыми речами. Говорит: «Жить тебе тяжело (а мама ей на „вы“), а вот сосед через два дома, он совсем старый, по ночам не спит и мучается. Пенсия у него большая, и заплатит тебе хорошо, только чтобы ты с ним в его комнате по ночам оставалась, да ты не думай — ничего такого…» Нина Алексеевна полюбопытствовала: «А что с ним?» — «А он, понимаешь, двадцать лет в органах проработал, а теперь у него всё видения да бессонница, и хочет, чтобы компаньон в это время был».

Но даже ради вожделенной еды Нина Алексеевна не решилась вслушиваться по ночам в фантазии пенсионера-«разработчика».

Я же вспоминаю Разработчика без тяжелого чувства, и мне в этом помогает великий принцип Кропоткина — «Люди лучше, чем учреждения», имеющий самое прямое отношение к России… И. С. Тургеневу, коротающему свой век в Баден-Бадене и Буживале, такие отцы и дети, как Разаработчик и его сын-десятиклассник, появившиеся в России в результате Гражданской войны, даже не снились.

В исповедальных монологах отца моего друга М.В. наличествовало не сформулированное раскаяние. Вспоминаются еще несколько историй, которые свидетельствуют о том, что «империя зла» совершенства не достигла.

30 апреля 1958 года я этапом прибыл в Дубровлаг. Примерно за два месяца до этого в седьмом отделении лагеря в Сосновке на целую неделю развернулась забастовка. На разборку и наказание приезжал известный гулаговский генерал, подавлявший восстания в Воркуте и Караганде.

В первой стадии переговоров с забастовщиками принимал участие отрядный начальник, лейтенант Кукушкин, свежий выпускник эмвэдэшного училища. Я смутно помню его внешность — щуплый, тихий. То ли на него произвели впечатление допросы зэков, то ли шок от неожиданных методов дознания, то ли сама служба довела до ручки — факт тот, что Кукушкин проникся и стал помогать. Он выносил письма заключенных за зону, более того — стал получать ответы на свой адрес и приносить их в лагерь; чьим-то родственникам по просьбе заключенных позвонил, кому-то помог с продовольственными посылками. Все это долго продолжаться не могло и, конечно, в конце концов раскрылось! Кукушкина с позором уволили, правда, с поличным не поймали, так что под суд он не попал. Последующие годы он перебивался кое-как и по разным городам навещал освободившихся за эти годы зэков.

И еще примеры.

Покойного Владимира Тельникова, сына сверхначальственного полковника из Главного артиллерийского управления, в 1957-м по делу Трофимова поместили в ленинградский Большой дом, при этом совершенно «ни за что», а случайно, за компанию. Отец сумел быть принятым начальником управления КГБ по Ленинграду и области полковником Мироновым (впоследствии он поднялся до ни много ни мало заведующего отделом административных органов ЦК КПСС и потом разбился в самолете по пути в Белград). Миронов согласился с непричастностью Володи к группе и, движимый сочувствием к коллеге-просителю, согласился закрыть дело и освободить сына из-под стражи. Случай редчайший.

Володю привели из Внутренней тюрьмы в кабинет Миронова и стали его журить: надо, мол, быть разборчивым в знакомствах, какие сейчас опасные люди завелись вокруг… Вот выпустим тебя, но учти! Молодому человеку стало страшно стыдно, и не потому, что он был ни при чем, а потому, что оставляет друзей в беде. И он решил съязвить: «А можно я загадку задам? Кто над нами вверх ногами? Вы думаете, муха? Нет, это чекисты на столбах в Будапеште!»

Что было дальше — понятно.

Не забыть мне, как Володя в Явасской зоне, несколько лет спустя, метался от вышки к вышке, лица на нем не было. Отец ему почти не писал, не приезжал. И вдруг открытка — зэк Тельников получил от своего родителя поздравление по случаю сорокалетия ВЛКСМ!

Незадолго до смерти отца он сумел его простить и примириться.

Еще как бы из Тургенева: в нашей «аварийной» бригаде, выводимой из зоны на разгрузку вагонов, был московский востоковед, аспирант, увлеченный марксистским объяснением азиатского метода производства на примере Индокитая. Выводят нас за вахту, где все как в кино: злые псы, злой конвой, пересчет по пятеркам, «бригада, шагом марш!».

У вахты человек, серый плащ, фетровая шляпа, безликий. «Наверное, новый опер прибыл», — заметил один из нас. Длинная пауза, и голос востоковеда: «Это мой отец на свидание приехал»… Отца этого с треском уволили с очень крупного партийного поста за то, что не сумел как нужно воспитать сына. Но арест сына его самого ничуть не перевоспитал, и до самой смерти он на друзей востоковеда по лагерю смотрел волком.

А вот пример как бы наоборот.

Вместе с Тельниковым по делу Трофимова сел сын ведущего конструктора оборонной судостроительной отрасли, высоко ценимого партией и правительством. Ценимого настолько, что он должен был каждый месяц являться в Кремль и докладывать о ходе работы Генеральному секретарю Хрущеву. Конструктор с женой придумали: стал он являться на доклады хмурым и вялым. На третий раз Никита Сергеевич озаботился: «Что с вами? Плохо работается?» Конструктор отвечает: «Да вот сын отбывает десять лет по политической статье, виноват, конечно, но нам с женой тяжело».

Партии и правительству так важны были оборонные железки и спецы, что срок сына был тут же сокращен наполовину и главный конструктор смог снова полностью отдать себя конструированию.

И последняя быль. К Хрущеву, когда тот приехал в Баку, пробился отец Трофимова, простой рабочий, с письмом. Охрана его подпустила к генсеку, тот взял письмо, а на мольбу пожилого человека «У меня сын по 58-й сидит!» с ходу ответил (факт): «Мы не только кукурузу умеем сажать», и Виктор так и остался досиживать свой срок.

В завершение «тургеневского сериала» расскажу о собственном отце, Игоре Александровиче. Тюрьму он наверняка по-лысенковски генетически передал мне. Отец сидел три раза, дядя мой — один раз, дед из-под ареста сбежал, а менее близких родственников — не счесть. Моя посадка отца «исправила»: ушли великодержавные фантазии, приведшие к тому, что «Счастья народов надежный оплот» после войны у него стал «Единой неделимой». Собственные шесть лет Лубянки, Марфинской шарашки и Озерлага (Тайшет) не привели его к критической оценке репатриации в сталинское лихолетье.

Так вот, приехал отец ко мне на первое свидание в Мордовию, а свидание было «с выводом на работу», я тогда был на пилораме. Встречаемся, у меня бушлат весь в опилках. Хватило жестокости заметить: «Вот, папа, вы все тосковали по березкам, а у меня с ними получилось самое близкое общение…» Игорь Александрович очень помрачнел: «Я хотел в Россию, а попал в Советский Союз».

У нас с ним поколенческих конфликтов не было никогда.

Правило без исключений противно природе, и убедительность его убывает. Так и с квазиевангельской максимой беспокойного князя Кропоткина насчет людей и учреждений.

Исключения: женщина-врач Внутренней тюрьмы, эффектная блондинка, прозванная своими пациентами «Эльзой Кох», была хуже советской медицины.

Секретарь комитета ВЛКСМ Первого московского института иностранных языков Борис Фокин (не стесняюсь обозначить его ф. и. о., так как он давно преставился и, насколько знаю, беспотомственно) был хуже, чем ВЛКСМ.

В годы моего проживания в общежитии он за почти каждое опоздание (а их было мало), приходя после комендантского часа, не ленился меня тащить в свой кабинет и обещать, что все сделает для моего выселения. После ХХ съезда я на семинарах по основам марксизма-ленинизма стал забавляться тем, что задавал преподавателям «нехорошие» вопросы. Фокин созвал заседание возглавляемого им органа с обещаниями исключить меня из вуза. За семестр до диплома! Когда же Следственное управление КГБ, структура, которой была несвойственна научная скрупулезность и избыточное правдолюбие, запросило от института характеристику на меня (так было положено), то, получив ее, само впало в изумление.

«Никита Игоревич, мы видим, что у вас прекрасный диплом. Но скажите, какие отношения у вас были с руководством факультета?» Я что-то промычал невнятное.

«Так вот, характеристику, которую на вас прислали, мы не приняли и отослали, такого бреда мы еще не видели(?!)». Наверное, Фокин написал нечто вроде «мусаватист, агент английской и многих других иностранных разведок»… Вроде подарка адвокату, к 1957-му они уже снова возникли.

Юного убийцу обоих родителей защищали от гнева присяжных, говоря «пожалейте его, он сирота». Так Фокину, будь я менее злопамятен, можно было бы изыскать смягчающие вину обстоятельства в технологии изготовления характеристики-доноса: он, безвестного происхождения младенец, был до войны отправлен в детдом, затем передан по эстафете Суворовскому училищу, затем по путевке комсомола — в ИНЯЗ. Будучи более чем посредственным синхронщиком и лингвистом, все семидесятые-восьмидесятые годы он оставался ответственным за русскую переводческую секцию в штаб-квартире ООН в Манхэттене. Властную значимость и весомость этой должности — ни словом не сказать ни пером описать. Словесный портрет: низкорослый, плотный, очень низкий лоб, стрижка под бокс, водянистые глаза и всегда стоптанная обувь. На любом кастинге всякий режиссер ангажировал бы такого человека на самого отрицательно-ничтожного персонажа, какие изобретаются кинематографом.

Шрифт
Фон
Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке