Гримаска под пиковую точку

Шрифт
Фон

Игорь Гергенрёдер Гримаска под пиковую точку

Река, травянистый берег, сверкание плёса под солнцем — “созерцание быстротекущей воды и буйных трав крайне полезно, особенно для печени”, — плывущий человек, и внезапное ощущение окрашенности звуков: грохот реактивного самолёта ослепительно пунцовый — “пунцовый цвет, как никакой другой, способствует игре чувств и неге”, — вторая цитата из прочитанной когда-то фантастической повести о профессоре-чародее, и недоуменный смех — почему вдруг вспомнилась эта повесть? и чувство неотразимого очарования и красоты собственного тела. “Женщина вашего типа в тридцать первое лето жизни достигает такого великолепия, что должна принуждаться к ношению строгих покровов, ибо один её вид способен лишить рассудка не токмо повесу, но и обременённого семейством почтенного горожанина”, — третья цитата из бесшабашно-ироничной повести, и пронизывающий тело солнечный жар, влажность и как бы дрожь примятых стеблей, ощущаемая кожей страстность, с какой они тянутся расти и плодоносить, а пловец между тем приближается — жёлтые всплески рук на розовом фоне замирающего грохота.

— Вы позволите причалить в вашей бухте?

— Увы, не могу предложить бухту, и бережок, сами видите, как дамба.

— Фу, какое индустриальное словечко! Совсем не подходит к этому элегическому уголку. Не понимаю, как можно возлежать у подножия вековых вязов, среди таких роскошных зарослей, и держать в памяти дамбы или, скажем, эстакады...

Должно быть, он тоже всё видит ярко-пунцовым, во всяком случае, игры чувств в его голосе достаточно; под его взглядом она осязает вызывающую урезанность своих купальных доспехов.

— Вы нимфа реки или этих райских кущ?

Высокая спортивная фигура, и над сильными плечами — непропорционально маленькая голова, облепленная мокрыми светлыми прядками, как тиной. Выбираясь на берег, он повернулся в профиль, и она увидела срезанный затылок на одной прямой с шеей. “Удавчик”, — слово, соединившееся с представлением о гладкости этой матовой кожи, явно знакомой с кремами. Он гибко прилёг на траву, не совсем подле — извольте, я не назойлив, — воспитанный мужчина, олицетворение ухоженности, из-за чего весьма затруднительно определить возраст: под сорок или под пятьдесят?

— Вода сегодня не касалась ваших пышных волос, значит, вы нимфа лесная.

— Точно. Насколько вы могли заметить, у меня отсутствует чешуя.

Смех у него довольно приятный, а нос кривоват, и эти белёсые бровки...

— А вы зря так по-городски беспечно подставляете себя солнцу. Оно коварно. Можно покрыться и чешуёй, с непривычки.

Нотки превосходства. А сколько достоинства в позе — отдыхающий Персей. Надо встать и взглянуть на него сверху вниз. Откуда приплыл, тщательно выбритый викинг? Наверняка считает себя превосходным пловцом. С непривычки, говоришь... Она поворачивается к нему спиной, делает шаг к обрыву, ощущая спиной взгляд, каким он охватывает её рослую, с округлыми бёдрами фигуру — излюбленное украшение фламандских чувственных полотен. Прикосновение воды подобно острому толчку — восторг и сладостный зуд в каждой мышце, и страсть, с какой по-сумасшедшему разбрызгиваешь воду, подминаешь её, ударами ног легко посылая тело вперёд, дальше, дальше — жаль, река узковата; ах, как благоуханна, нетронута береговая поросль!.. Такого лета что-то не припомнится.

* * *

Зато сколько последних лет смазалось в жутковатую полоску тусклости... В голове покрикивают зловещие голоски бесенят и сливаются с неуместным тарахтением моторки... не уходи, пожалуйста, восхищающее впечатление идиллии! Не оглядываясь, плыть, плыть по середине реки — замри, мотор!.. И замер где-то у берега, запоздало накатившая волна плавно покачнула, разгладилась... я плыву в елее твоего созерцания, и вода — не слёзы более...Опять моторка — теперь уже не с тарахтением, с завыванием настигающая.

— Отменно держитесь на воде! Вы изумительно пластичны.

Персей свешивается с кормы; матовые плечи и голубой бортик лодки, сверкание плёса под солнцем, нестерпимое для глаза, а волна завораживающе приподнимает, укачивает.

— Чтобы вам не пачкать ноги тиной, пожалуйте к нам — доставим вас к причалу. Ваши вещи я прихватил.

Наглость, заслуживающая оплеухи.

— Верните-ка!

— И вы возложите их на ваши роскошные волосы и поплывёте — нимфа с узлом на голове.

Она ухватилась за бортик, рывком выбросила тело из воды, потянулась рукой к свёрнутому платью на скамье — он приподнял её, и она очутилась в лодке: взвыл мотор, крен, от неожиданности она неуклюже валится набок. Сконфуженность вместо ярости, и его обезоруживающая улыбка, и резко-повелительное, с мгновенно ожесточившимся лицом:

— Лежать! Не двигаться!

Еле подавленный взвизг. И вдруг он хохочет — где тут самой удержаться от смеха...

— Приготовились к худшему — признайтесь? Попасть в объятия пирата... Увы, приключение кончается — причал.

Открывшийся за поворотом луг со стогами, люди возле опрокинутой лодки, настил на воде и великолепный сенбернар на настиле — белоснежная грудь, светло-коричневый с шоколадным бок и белая лепёха вокруг глаза... она не может оторвать взгляда от собаки, пока человек у штурвала выруливает к причалу, толчок, и вдруг она замечает: сенбернаром она любуется вместе с Персеем, плечом к плечу.

— Ажан, это наша гостья.

Огромный пёс со щенячьи глупым выражением на морде уморительно тяжко подскакивает — она вся вздрагивает от хохота, разметавшиеся волосы застилают глаза.

— Какой ты милаха, Ажан! Эта наивная морда! Эта лепёшка!.. Восхитительно!

— Не правда ли, классический окрас? Истый представитель своей породы.

Под руку с ним она ступает на причал.

— Бесподобный окрас! Я бы его написала... вместе с его отражением в воде... да, обязательно с отражением!

— Так вы художница? О-оо... Я бываю на выставках — фамилию нельзя узнать?

Выражение тонкой иронии на лице викинга, и спешащие к ним люди, и услужливо-негромкое из моторки:

— Далмат Олегович, так я за рыбой?

И властно, без поворота головы, брошенное:

— Да!

И повторённое подбежавшими его имя, отчество, а пёс вдруг тыкается влажным носом в её колено, и она сквозь смех выговаривает:

— Щастная.

— Частная?

— Не Частная и не Счастная, а — а щи! — Щастная, прошу не путать... — они оба хохочут, его рука легонько придерживает её локоть, подбежавшие — двое парней и пожилой симпатичный дядька — восхищённо смотрят на неё, а Ажан, вдруг взбрыкнувшись, боком валится на её бедро: она едва удерживается на ногах, подхваченная Далматом Олеговичем.

— Вы не казачка?

— Донская.

— А я — кубанский! Моя фамилия — Касопов. На Кубани стоит маленькое старинное селение Касопы. Искажённое слово “касоги”. Так звались древние предки казаков. Не верьте, что мы произошли от беглых расейских холопов.

— Ну, если вы настаиваете...

— Я настаиваю, — он шутливо нахмурился, — чтобы вы назвали ваше имя.

— Разочарую вас. Ничего касожского в нём нет. Алина Власовна, всего-навсего.

Всего-навсего? Алина — поэтичное имя, простота и плавность, чуток меланхолии, а Влас — это от Велеса, языческого бога: наверняка обитает в здешних местах, притворяясь, скажем, пастухом, а его русалки выдают себя за заезжих художниц — кстати, маринисток или пейзажисток? Ах, всего помаленьку!.. И чем же она пишет — маслом? А-а, предпочитает акварель! И пастель тоже? Интересно... Нет-нет, он не художник, но чувствует призвание мецената. Кто по роду занятий? Распорядитель, так сказать. Шутка. Он — начальник строительства местной АЭС, всего-навсего. “Вон почему, — подумалось ей, — эти угождающие люди...”

Она откуда — из Ростова? Новочеркасска? Волгодонска?.. Из Табунского? Зачем морочить ему голову: Табунский — здешний хутор, там, конечно, прелестно, но он что-то не помнит в Табунском вернисажей. Ах, родом из Табунского, это другое дело; приехала погостить у родителей — очень мило, но в данный момент она его гостья... Итак Ажан ей представлен, а это Петроний Никандрыч — дядька (какие пышные усы у него!) улыбается добрющей улыбкой. А эти ребята: оба Шуры или оба Васи, впрочем, неважно. А вон там, за лугом, алеет крыша — это его дача, мозаичную черепицу в специальной упаковке везли восемьсот километров, но ей как художнице будет особенно интересно взглянуть на его коллекцию камешков: хризолит, диабаз, яшма...

Он говорит о дорогих камнях, кораллах, янтаре со смаком (вот-вот поцелует кончики пальцев), а от стогов пахнет головокружительно терпко, и травы как бы на глазах тянутся вверх, ухо слышит шевеленье корней в жирном чернозёме, хочется впиться зубами в сочные стебли: кажется, заструится нектар — приторно-сладкий, тяжёлый мёд. В поисках жаворонка глаза поднимаются к небу — глубокому, синему, там скользит чётко очерченный ястреб.

Шрифт
Фон
Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке