Глина Господа Бога

Шрифт
Фон

Глина господа бога

Нет участи хуже, чем подавиться за обедом. Это я вам точно говорю.

Почему?

Потому что знаю.

Само собой разумеется, на свете существует великое множество иных опасных неприятностей, на своем мегавеку я повидал их предостаточно. До сих пор вздрагиваю, вспоминая, как во время Большого землятрясения прямо под моими ногами разверзлась трещина – та самая, которая позднее превратилась в Атлантический океан, – так что мои задние ноги остались попирать больший из кусков разломившейся Лавразии, а передние конечности устремились на запад вместе с Новым светом... словом, не обхвати я тогда хвостом ближайшую секвойю, худо бы мне пришлось. В ту эпоху хвост был полезным эволюционным приобретением, в чем я неоднократно убеждался на практике. Теперь-то, конечно, все иначе.

Но я отвлекся.

Помимо землетрясений мало радости доставляют также ураганы, удары молний (для очень высоких существ), лесные пожары, ледниковые периоды, всемирные потопы, а также падения астероидов и кометных ядер более десяти километров поперечником. Трудно рассчитать так, чтобы не оказаться в ненужном месте в нужную минуту. Что до войн новейшего времени, то есть начиная примерно от Рамзеса Великого, то они хуже всех пережитых мною вулканических извержений, вместе взятых. Я уже не говорю о современных самодавящих и саморасчленяющих транспортных средствах и иных новомодных напастях, к которым не успеешь толком приспособиться, как – р-раз! – и приспосабливаться уже не надо, да и некому. Но хуже всего, повторяю, подавиться за обедом, особенно если поблизости нет никого, готового хлопнуть тебя по спине. С одной стороны, эта смерть далеко – и очень далеко! – не мгновенная, с другой стороны, природное естество не успеет прийти тебе не помощь. Ему, естеству, для этого требуются не секунды и даже не минуты – дни и недели.

Само собой, только для мелких трансформаций. Для крупных – больше.

Поубивал бы тех, кто любит болтать за обедом, да еще обращается при этом ко мне! А уж любителей рассказывать за столом анекдоты, особенно смешные, я бы судил по всей строгости за покушение на убийство при отягчающих обстоятельствах и приговаривал бы к ампутации языка. «Когда я ем, я глух и нем!» – думаете, с чьей подачи придумано и пошло гулять по свету? С моей! А много ли толку? Очень жаль, что нельзя заставить болтунов принимать пищу с кляпом во рту.

Один из таких типчиков, достойный того, чтобы к его языку привязали пудовую веригу, как раз сидит напротив меня с супругой и переводчиком и не столько жует, сколько расточает комплименты еде, напиткам, обстановке, русскому гостеприимству и черт знает чему еще, переводчик уже вспотел, поспевая за ним, а мне каково? Не всякий раз можно отделаться обаятельной улыбкой, иногда надлежит ответить, а то и предложить тост. Не-на-ви-жу!

Не то беда, что мне приходится скрывать свое знание ста семидесяти языков и наречий, признаваясь во владении лишь двумя-тремя, а то беда, что я боюсь за свою жизнь. Двуногим эфемерам, обильно расплодившимся за последние несколько тысяч лет, и то случается задохнуться, отправив не в то горло кусок пищи, – это с их-то ничтожным периодом жизни! Попробуйте пожить с мое – я очень удивлюсь, если страх подавиться пищей не вытеснит из вашего подсознания все остальные страхи после миллиона-другого прожитых лет. Землетрясения и покушения на президентов случаются куда реже, чем застолья. Теория вероятностей против меня. Иной раз и хотел бы уклониться, да нельзя – регламент.

Он опять болтает... Господи Боже!

Слушаю с любезной миной. Кусочек севрюжьего бока великолепен – но обожду жевать. Пусть сам подтает во рту, а потом я его сглотну быстренько.

Главное – улучить момент.

Оп! Сглотнул. Вовремя. Пожалуй, повременю втыкать вилку в следующий кусок...

Нет, все-таки человек – парадоксальное существо. Если он, как я думаю, всего лишь желудок, который в процессе эволюции обзавелся руками, ногами и мозгами с целью облегчить свое наполнение пищей, – так и наполнял бы на здоровье! Но молча. Не-е-ет... Мозг мешает. Избыточен. Кто много о себе понимает, тот всегда мешает другим.

А ведь было, было счастливое время одних только желудков! Сам-то я, понятно, этого не помню, поскольку и у меня тогда не было мозгов, а были лишь две клеточных стенки – внешняя и внутренняя. Мешок. Желудок в чистом, неиспорченном виде. А с ресничками, нагнетающими воду, – уже примитивное кишечнополостное существо, не хуже и не лучше других. Вот с ресничек-то, боюсь, все и началось... Но разве я виноват, что они выросли?! Разве я хотел этого? В то время мне и хотеть-то было нечем...

Признаться, не я додумался до мысли о том, что у Господа Бога были под рукой два сорта глины, – это сделал один из моих родственников еще во время, впоследствии прозванное эфемерами пермским периодом. Распустив на утреннем солнышке колючий наспинный веер и неодобрительно косясь на приближающуюся тень от гигантского хвоща, родственник изложил мне свою теорию.

– Самосохранение живой материи – величайшее из эволюционных приобретений, не так ли? – лениво размышлял он вслух, а я соглашался, брезгливо рассматривая других греющихся диметродонов, явных эфемеров и нам не конкурентов. – Теперь рассмотрим два пути, которыми могла пойти природа. Путь первый: наделить живое существо практическим бессмертием и пластичностью, позволяющей существу изменяться в течение всей жизни, в идеале бесконечной, приспосабливаясь к давлению внешних обстоятельств. Таким образом, самосохранение обеспечивается тут на уровне особи. Путь второй: ограничить срок жизни существа ничтожной величиной, – тут и он покосился на эфемеров, – зато обеспечить им случайную и сугубо избыточную изменчивость в потомстве. Случайную, понимаешь! Я уже не говорю об их идиотской половом размножении и совершенно безумной плодовитости. Тут самомохраняется не особь, а племя, вот потому-то эфемеры столь многочисленны, не то что мы...

И он рявкнул на эфемерную мелюзгу, совершавшую робкое поползновение заползти погреться на солнечный склон дюны, уже занятый нами. Обрушивая песок, мелюзга в панике ссыпалась вниз и булькнула в болото.

Родственник долго молчал. Затем обвел ироническим взглядом окружающий ландшафт.

– Эфемеры! – изрек он с презрением. – Любой из нас шутя задавит десяток таких, как они. Мы крупнее, проворнее, у нас больший наспинный веер, мы скорее обретаем подвижность после ночной прохлады. А главное – мы умнее. В сущности, мы похожи на них только потому, что в этом облике нам легче живется. Сиюмоментный оптимум, понимаешь? Ты знаешь, что такое оптимум? Это то, что позволяет нам существовать вечно при неизменности условий нашего существования. Например, способность думать. Но я думаю и не могу себе представить: кем я стану впоследствии, очень нескоро, словом, когда у меня исчезнет этот дурацкий теплообменник на спине? Что я приобрету вместо него? А ты? Будем ли мы по-прежнему похожи друг на друга или наши пути разойдутся?

Я лишь пробурчал в ответ что-то нечленораздельное и погрузил лапы в песок, потому что как раз в эту минуту порыв ветра, ударив в мой колючий парус, сделал попытку сбросить меня со склона дюны. Но родственник и не ждал от меня реплики.

– Кто в ответе за нас? – риторически вопросил он и сделал попытку хапнуть пастью гигантскую стрекозу, пролетавшую чересчур низко. – Если мы изменяемся, оставаясь телесно и духовно оптимальной формой жизни при любых изменениях этого мира, – продолжал он, следя за суматошным полетом увернувшейся от челюстей стрекозы, – значит, это кому-нибудь нужно. И если эта мысль верна, а я думаю, что она верна, возникает любопытнейший вопрос: Он, который дал нам разум и память, – Он понимал, что когда-нибудь мы осознаем Его существование? И попытаемся постигнуть Его сущность? И я спрашиваю себя: зачем Ему это нужно? Для чего Он вообще отделил одну глину от другой?

Признаюсь, вопрос, на сей раз обращенный ко мне, поставил меня в тупик. О таких материях я как-то не задумывался. Сам-то я помнил себя еще с тех времен, когда ползал по дну лагуны панцирной рыбой, причем далеко не кистеперой, но никогда не считал этот факт достаточной причиной для философствований. Появилась соображалка – и очень хорошо. Соображай. И, поднатужившись, прими как факт, что не все на этом свете от тебя зависит.

Например, то, кем ты станешь через столько лет, сколько чешуек на твоих боках. А то и через год – бывали случаи! Царем природы и грозой эфемеров – это понятно. Иначе и быть не может. Но каким?

– Наша глина лучше, – указал я на очевидное, нежась под ласковыми лучами солнышка, поднявшегося уже высоко и начинавшего припекать.

Мой родственник посмотрел на меня со снисходительным сожалением, как на несмышленыша. Он был умнее, и я это признавал. В те давние годы, когда я, по его словам, имел еще не мозг, а какой-то неудобопонятный ганглий, ему уже повезло стать большим головоногим моллюском с навороченным мозгом последней модели. Он просто раньше меня начал мыслить, вот и все. Если не врет, конечно.

Шрифт
Фон
Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке

Популярные книги автора