Поводырь

Тема

Российская империя, вторая половина 19 века. По Великому Сибирскому тракту к месту своего назначения едет новый губернатор Томской губернии, в тело которого неведомым образом из глубин небытия была запущена грешная душа губернатора Томской области начала 21 века.

Андрей Дай

АННОТАЦИЯ

Андрей Дай

#1

19 февраля

#2

1864

#3

Московский тракт

#4

Каинск

#5

Купцы Иерусалимские

#6

Колыванские мысли

#7

Колыванские встречи

#8

Томские открытия

#9

Нищенствующие богатеи

#10

Томское многоделье

#11

Револьвер и все, все, все…

#12

Из грязи

Андрей Дай

Поводырь

Поводырь – 1

Название: Поводырь

Издательство: Издательство АЛЬФА-КНИГА

Серия: Фантастическая История

Год издания: 2013

ISBN: 978-5-9922-1407-9

Страниц: 345

АННОТАЦИЯ

Российская империя, вторая половина 19 века. По Великому Сибирскому тракту к месту своего назначения едет новый губернатор Томской губернии, в тело которого неведомым образом из глубин небытия была запущена грешная душа губернатора Томской области начала 21 века.

Андрей Дай

Поводырь

От почтовой станции в селе Еланском, что Тобольской губернии, до Усть-Тарки уже губернии Томской, по Московскому тракту тридцать три с половиной версты. Тридцать три с половиной версты заснеженной, ветряной, унылой - когда белая пустынь сливается с неприветливым бесцветным небом - степи. И лишь темная ниточка наезженной колеи выдает некоторое присутствие человека в тех почти безлюдных местах.

И букашка широкого и валкого, поставленного на полозья, угловатого дормеза запряженного тройкой исходящих паром, утомленных лошадей. Возница, по заиндевелые брови закутанный в обширную овечью доху, едва держащий застывшие вожжи - куда они денутся из траншеи натоптанного тысячами копыт тракта, еле слышно мурлыкающий какую-то заунывную стародавнюю ямщицкую дорожную песню. Глухо поскрипывающая упряжь и три сиплые, непривычные к тяглу, лохматые неказистые лошадки.

И скрип снега, снега, снега…

И сведенные судорогой ужаса до хруста зубовного челюсти пассажира теплой кареты. Забившееся в угол, тихо подвывающее рваные слова молитв на латыни сознание бывшего хозяина молодого и крепкого тела.

И я. Торжествующий, вновь почувствовавший биение жизни, дышащий, потеющий в богатой бобровой шубе. Я - захватчик. Я - давным-давно умерший в несусветном будущем для этого мира, целую вечность обретающий в бесцветном Ничто, среди стенающих от безысходности осколков человеческих сущностей. И, наконец, я - пробивший незримую пелену, просочившийся, страшной ценой прорвавшийся к жизни, к свету, к искуплению…

#1

19 февраля

От почтовой станции в селе Еланском, что Тобольской губернии, до Усть-Тарки уже губернии Томской, по Московскому тракту тридцать три с половиной версты. И через каждую из них у дороги, черными и белыми полосами из сугроба, кланяясь немилосердным ветрам и лихим людям, вкривь и вкось торчали верстовые столбы. Кому - знаки отчаянья - все дальше и дальше уносила дорога от родимой стороны. Кому - пища для нетерпения - все ближе и ближе конец пути.

Тридцать три с половиной версты. Из них двадцать две по Тобольской земле. А уж остальное - по Томской.

Завозился, заерзал возница на облучке тяжелой кареты, разглядев знакомые цифры. Сунул нерешительно локтем в кожаную стену дормеза, а потом и, выпростав руку в рукавице, застучал по крыше. Закашлял. Обмахнул сквозь облако пара рот, перекрестил, да и гаркнул так, что лошадки вздрогнули и побежали живее:

- Прибыли, барин! Уж теперя до дома чуть осталося. Томска губерня началася!

И степь, на сотни верст безликая и однообразная, придавленная саженными сугробами, тут же изломалась утесами, изогнулась промоинами истоков знаменитой реки, на берегах которой хранит зимние квартиры русского сибирского войска генерал-губернаторский Омск. А вдали, на самом горизонте, да с облучка-то разглядишь, уже завиднелась тонюсенькая полоска Назаровского леса.

"Слышь, как-тебя-там, - мысленно обратился я к бывшему единоличному хозяину тела. - Мы куда едем-то?"

- Помилуй меня, Боже, по великой милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззакония мои, - шептали мои губы. Наверняка ведь слышал вопрос, а ответить побрезговал. Пришлось приложить усилия и запретить губам бормотать всякую ересь.

"Омой меня от всех беззаконий моих, и от греха моего очисти меня. Ибо беззакония мои я знаю, и грех мой всегда предо мною. Пред Тобой одним согрешил я, и злое пред Тобою сотворил я, так что Ты прав в приговоре Своем и справедлив в суде Своем. С самого рождения моего я виновен пред Тобою; я - грешник от зачатия моего во чреве матери моей", - причитания страдальца продолжились внутри нашей общей головы. Причем у меня создалось стойкое ощущение, что произносится молитва уж ни как не на русском языке.

- Едрешкин корень, я что это? Нерусь какой-то?

- Schlafen Sie, Hermann. Dieser unendliche Weg… - густым грудным басом вдруг заявил спящий было на диване напротив благообразный седой старик. Приоткрыл мутные выцветшие глаза и тут же снова засопел, вызвав у меня нервное беззвучное хихиканье. Я прекрасно понял старца. "Спите, Герман. Эта бесконечная дорога" - вот что он сказал! А уж Das Deutsche ни с каким другим языком точно не спутаешь!

Мама моя родная! Я вселился в немца и путь мой лежал в Томскую губернию.

"Высочайшим повелением Его Императорского Величества, назначен исправляющим должность начальника губернии Томской", - самодовольно протиснулась мысль туземного разума сквозь шелуху лютеранских псалмов. И в тот же миг я понял, вспомнил, осознал, что зовут меня теперь Герман Лерхе. Дворянин. Батюшка, Густав Васильевич, из обрусевших прибалтийских немцев, служит в свите какого-то герцога в столице. Старший брат, Мориц, по воинской стезе пошел. Сейчас в Омске, готовит свой отряд к летней компании… А я, Герман Густавович Лерхе, двадцати восьми лет отроду, а уже, стараниями отцовыми, действительный статский советник - вроде генерала. И новый губернатор Томска.

Ну, конечно! Почему я решил, будто у Него нет чувства юмора? Вернуть меня в то же кресло, из которого я уже однажды отправился в другой, скорбный мир. Отошел, прямо с рабочего места, так и не исполнив предназначение Им мне уготованное. И был возвращен на дьявол знает сколько чертовых лет назад, но, по сути, в то же самое место. Усмешка Судьбы? Вот только не нужно побывавшему Там рассказывать про судьбу! Скажи это поганое слово, и пара миллионов лет в мире без времени тебе обеспечено…

От одного воспоминания зябко становилось, и живот подводило…

Господи! Хорошо-то как! У меня снова был живот!

"Кто ты такой, дьяволов слуга, что так смело поминаешь имя Господне?" - робко поинтересовался туземный разум с самой грани.

Дьявол? Ну, какой я, к чертям собачьим, дьявол? Если уж начать разбираться, то выйдет, что я скорее ангел небесный… Ну или почти ангел. Исправляющий обязанности, так сказать! Хи-хи. Поводырь я! Душу твою вести стану к… Ну, считай, к лучшей доле. Так что сиди и не дергайся, пассажир! Поделись памятью и получай удовольствие. Мне еще искупить предстоит… Ошибки прежней жизни нас злобно гнетут, едрешкин корень…

"А я? Моя бессмертная душа"…

Он не успел выплакаться до конца. Тяжелая пуля, по дыре в стенке кареты - этак грамм под сорок, пребольно чиркнула по щеке. И ушла в стенку переднюю. Прямо в спину вознице.

- Schweinerei, wie schwer ist es, ohne Revolver zu leben! - каркнул я, но подумал совсем другое. Вот это и был ответ на не до конца высказанный вопрос прежнего обитателя этого замечательного молодого тела. Божий Промысел, блин.

Между тем дормез принялся мотаться из стороны в сторону. Все говорил о том, что экипажем больше ни кто не управлял.

Старик неожиданно сноровисто для его-то седин, спустился на пол кареты. Из раскрытого саквояжа полетели прочь носовые платки, связки бумаг, какие-то лакированные коробочки и шелковые мешочки. Пока белому свету не был предъявлен изрядно поцарапанный, явно оружейный ящик.

- Револьвер Beaumont-Adams, - прогудел старый, как я теперь знал - слуга. - Батюшка Ваш настоял. Сказывал - в дороге неминуемо пригодиться может. Дикие края…

Можно было бы поспорить с престарелым Гинтаром. Все-таки дорожный грабеж - какой ни какой, а признак цивилизации. Да только представители этой самой "дорожной" субкультуры, осмелевшие на столько, что посмели стрелять в карету царева наместника, меня занимали гораздо больше. А ведь еще следовало разобраться с этим Beaumont-Adams. Что-то я не припоминал среди знакомых мне изделий господ Калашникова да Макарова чего-то с франко-аглицким именем. Пресловутый наган - и тот только в музее видел.

Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке

Популярные книги автора