Страстная неделя (3 стр.)

Шрифт
Фон

Арагон, подробно описывая позу и движения кузнеца, освещение в кузнице и т. д., соединил разные полотна Жерико: "ребра, фантастически четко обрисованные и зубчатые, словно когти из человеческой плоти" - это как бы портрет "Натурщика"; "широкий разворот плеч" и игра теней при плавке металла - это уже от серии литографий Жерико "Английский кузнец", "Французский кузнец", "Фламандский кузнец", особенно от последней: мощная спина скакуна; величественная фигура кузнеца - широко расставленные ноги, напряженный (как во всех зарисовках Жерико с натуры) поворот тела, сильные руки, сжавшие щипцы, яркое световое пятно от горна и, для контраста, изнеженно-сутулая, вся обмякшая мужская фигура, - очевидно, того, кто ждет свою лошадь. Внутренняя идея этой прекрасной литографии, выполненной в 1822 году, абсолютно точно передана Арагоном: красота физического труда, власть человека над огнем и металлом.

Жерико - герой романа - не просто смотрит, он впитывает в себя "картины жизни", он мыслит с помощью схваченных глазом линий и цветовых контрастов. Контрасты французской истории тоже застывают для Жерико в зрительных образах - ярких, почти символических. Символичен для него "Офицер конных егерей": смешавший бонапартиста с роялистом Жерико ценил те линии их судеб, которые совсем не враждебны, которые одинаково устремлены к грядущим дням Франции - без короля, без императора. Символичен цвет ранней зелени, повисшей дымкой над Пуа, и дождливая серость, провожающая короля. Зрительные ассоциации подстегивают мысль: Марк Антуан похож на маршала Нея. Теодор "вспомнил об измене маршала… Что все сие означает?"

Нахлынули раздумья о смысле слова "измена". Рядом с ним - восторженные юнцы-роялисты, но "главная их заслуга заключалась в том, что по возрасту они не могли служить и не служили Узурпатору". Вся королевская армия - недавние солдаты Бонапарта. "С каких же чинов начинается измена? Стало быть, вчерашние солдаты, увешанные медалями, инвалиды, заполнившие улицы Парижа, те, что брали приступом города, похищали устрашенную Европу, а теперь ходят оборванцами, - значит, они изменники?"

"Измена? Когда, в сущности, изменил Ней - сейчас или в прошлом году? Полная неразбериха…" Прояснить хаос Теодору помогает живопись - это его, особенный, способ познавать мир. Бонапарт для Жерико - человек, "которого запечатлела кисть Гро, Жерара, Давида", который требовал убирать с картин фигуры генералов, расчищая в центре место для себя". Постепенно в сознании Жерико оба столкнувшихся лагеря оттеснены в тень недоверия. Луч доверия все чаще выхватывает из тьмы исторических противоречий "тех, кому нечего терять". "Те, что везут тачки из каменоломни в обжиговую печь, чистят скребницей лошадей, на которых ездят другие, носят воду, в которой купаются другие; те, у кого ребятишки всегда без присмотра, бегают куда не надо и попадают под колеса экипажей; те, что гибнут на войне и срываются с крыш".

Доверие это, созревшее в мартовские дни 1815 года, предопределит дальнейшую творческую судьбу Жерико.

В середине 1815 года, покинув армию, Жерико писал пессимистические этюды к "Отступлению из России". Оживали воспоминания о пережитом им самим отступлении-бегстве, и он запечатлел обобщающий образ тех, кто расплачивается за кровавые безумства других. Вандальский разгул реакции и горечь личных переживаний (баронесса Лаллеман после полосы ссор покинула в 1819 году Жерико, оставив ему ребенка, которого взял на воспитание отец художника) погнали Жерико в Италию. Письма, отправленные из Рима, переполнены отчаянием. Но в эскизах сквозь чудовищное ("Пытка") пробивается мысль о сопротивлении ("Леда", "Бег свободных лошадей"). Возвращение в Париж совпало с кульминацией страстей, разгоревшихся вокруг конфискованной правительством книги "Кораблекрушение фрегата "Медуза": фрегат, плывший в Сенегал, сел на мель; несколько пассажиров (колониальная администрация) предательски бежали на шлюпках, не пытаясь спасти оставшихся. Из сорока девяти человек после одиннадцати дней скитаний без пищи и пресной воды выжило только десять. Когда монументальное полотно Жерико "Плот Медузы" появилось в Салоне 1819 года, роялистская пресса продолжила травлю: "Конгломерат варварских образов, не имеющих ничего общего с искусством". Но теперь Жерико знает цену подобной объективности и с мудрой уравновешенностью замечает в письмах к другу:

"Несчастные, пишущие подобные глупости, конечно, не голодали в течение двух недель, иначе они знали бы, что ни поэзия, ни живопись не способны передать во всей полноте ужас страданий, пережитых людьми на плоту".

Решение, принятое Жерико, героем романа, - "рисовать обычных людей, солдат, возчиков, нищих", - самозабвенно выполнялось реальным Жерико: гордый профиль натурщика-негра (1819), "Пахота", "Нищий у дверей булочной" и "Фургон угольщиков" из литографий "Большой английской сюиты" (1821); гуашь, запечатлевшая расстрел участников заговора карбонариев (1822), и серия рисунков, посвященная сражению бедноты Мадрида с инквизицией (1822), - поистине дни, проведенные в королевском эскорте, не пропали для художника даром.

"Страстная неделя", обращенная к яркой творческой личности, характерна для целого направления реалистического искусства современности. "Доктор Фаустус" Томаса Манна, "Летопись хутора Бреккукот" Лакснесса - писатели охотно ставят между собой и действительностью фигуру посредника, который может - как и они сами - смотреть на окружающее глазами художника.

Для Арагона такая фигура первый раз стала главной, центром романического повествования. Но это отличие только определеннее выделило, пожалуй, нити, связывающие "Страстную неделю" с другими произведениями писателя.

Герои всех романов Арагона, составивших цикл "Реальный мир", стояли перед выбором. С симпатией и внутренней болью рисовал автор искания Катерины Симонидзе ("Базельские колокола", 1934) - порывистой и страстной, непримиримой к лицемерию. Ее бунт индивидуалистичен, и Арагон - мазок за мазком - затушевывал героический ореол, которым окружила интеллигента-индивидуалиста буржуазная литература XX века. Катерина видит расстрел забастовщиков - часовщиков селения Клюз. Мучимая неясным чувством вины, она бросается к сраженному пулей рабочему, идет к его матери в убогую хижину. Но скоро среди засаленных рабочих комбинезонов ей становится не по себе, и она убегает. Поиск идеала сближает ее с Виктором Дегененом, одним из инициаторов стачки шоферов парижских такси. Но и тут к судьбе бастующих она равнодушна, а работа в бюро профсоюза кажется ей слишком прозаической. Чтобы совершить настоящий выбор, требуется больше, чем стихийное индивидуалистическое бунтарство против лицемерия буржуазного общества. Катерина своего пути не находит. Арману Барбентану ("Богатые кварталы", 1936) история сумела подсказать верное решение. "В "Богатых кварталах", - пояснял Арагон, - я попытался обрисовать противоречия провинциальной буржуазной семьи, противоречия между двумя братьями… один из которых становится настоящим паразитом… а другой - Арман, - отходя от брата, воплощающего паразитизм, обретает в рабочем классе смысл существования человека". В чужом, неприветливом Париже, куда Арман бежал от семьи, ему некогда философствовать о "прозаичности" физического труда. Труд предстает суровой необходимостью, спасением от бродяжничества и голода. Поступив на завод, Арман не просто признал моральную правоту эксплуатируемых, но сам стал крупицей "громады по имени класс". Потом - участие в забастовке, путь в партию. В "Коммунистах" Арман появляется уже ведущим сотрудником газеты "Юманите".

Жизнь много раз ставила перед выбором и Пьера Меркадье ("Пассажиры империала", 1941. Первое издание в США под заглавием "Когда век был молод"). Но Меркадье - в отличие от Армана - не желал бороться за прекрасное, пассивно ожидая, когда же оно восторжествует. Тактика непротивления, избранная Пьером, разъедает душу изнутри. Бесславный конец подготовлен всей жизнью, проведенной впустую, без борьбы, без ненависти, без любви. Утверждая ответственность личности за ход истории, художник сурово судит "наблюдателя".

Созданный в дни оккупации "Орельен" (1944) продолжал осуждение невмешательства. От главы к главе вырисовывалась линия поведения индивидуума, решившего жить, никому не причиняя зла, но и не беспокоя себя ради других. Из-за равнодушия он теряет сначала любимую женщину, потом - родину. Ведь Орельен-солдат, участник "странной войны", повторяет Орельена-мужчину: борьбе он предпочитает капитуляцию.

Выбрать между капитуляцией и борьбой должны и герои "Коммунистов". Первые листки, которым суждено было стать зачином этого - пятого - романа серии "Реальный мир", легли в походный чемоданчик Арагона осенью 1941 года: очерковые наброски о территориальных полках, куда собрали, как в тюрьму, коммунистов; об отступлении армии, об эвакуации Парижа. Листки вместе с писателем кочевали из дома в дом, из города в город, автор не раз зарывал их в землю, прячась от гестапо. Ясные контуры замысел обрел в атмосфере "холодной войны", когда буржуазные идеологи начали без удержу фальсифицировать историю французской коммунистической партии.

Шрифт
Фон
Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке

Похожие книги

Популярные книги автора