Страстная неделя (2 стр.)

Шрифт
Фон

Искусство ждало художника, который бы заговорил о трагизме истории, а не рока, который бы увидел обыкновенных людей, страдающих здесь, рядом. Уже в мастерскую, где надо было просто рисовать с натуры, Жерико принес необузданный темперамент, - даже линии конских грив и крупов (к животным юноша был неравнодушен с детства) поражали. "Одна моя лошадь съела бы шесть его лошадей", - шутил Жерико по поводу строгих эскизов своего первого учителя - Карла Верне. Если кисть Жерико копировала торс натурщика, то обязательно в напряженной, "кризисной" позе: вот он, подавшись вперед, держит каску; вот он круто отвернулся от зрителя, опершись на копье; вот он чем-то возбужден или испуган: взвихрены волосы, диковатый взгляд, нервно трепещут мышцы, необычно освещение, резко очертившее мускулатуру (картина "Натурщик", хранящаяся в Музее изобразительных искусств в Москве). Когда Наполеон был в Москве и положено было славить победы французского оружия, Жерико кончил свое первое большое полотно "Офицер конных егерей": вместо статично царственной личности генерала или маршала - один из рядовых бонапартовской армии; романтический порыв в неизвестность, на горизонте - полоса огня и дыма. Картина скорее тревожила, чем успокаивала. История подтвердила, что оснований для тревоги действительно было больше. "Раненый кирасир" - уже откровенно горестный итог наполеоновских безумств. Империя, предав идеалы революции, сама себя убила. Прежде чем согласиться на участие в ноябрьском Салоне 1814 года - совсем незадолго до решения, которое привело его в Гренельскую казарму и бросило на нары, - Т. Жерико колебался; Жак-Луи Давид, протестуя против реставрации, ответил отказом; большинство же коллег по кисти спешно писали портреты Людовика XVIII, самые хитроумные поступали так же, как Луи-Леопольд Буальи, - забелив трехцветное знамя и пририсовав лилию, он скопировал свою картину 1792 года "Портрет актера Шенара на патриотическом празднике" и сделал гравюру под названием "Знаменосец на общественном празднике, данном 3 мая по случаю возвращения Его Величества Людовика XVIII в свою столицу". Жерико не хотел ни молчать, ни подобострастно улыбаться. Он принес на выставку "Раненого кирасира" вместе с "Офицером конных егерей". И, конечно, поплатился за дерзость. Траурные ноты в Салоне, где надо было ликовать, подобны раскату грома. Продажные писаки хорошо знали свое ремесло, - умолчав о содержании, они начали критиковать художественное исполнение и бросили невинно-наивный вопрос: "Да можно ли вообще считать автора "Кирасира" художником?" Болезненное неверие Жерико в свои силы, подогретое такими "оценками", заставило его поклясться, что с живописью покончено навсегда. А отец-роялист предложил красивую форму мушкетера и даже помог купить отличного коня. "Как радовался Теодор, с каким ребяческим восторгом ходил он заказывать себе форму - красный мундир, две пары рейтуз - белые и серые, кашемировые брюки, плащ с алой оторочкой. Он часами мог забавляться, примеряя серебряную с золотом каску, увенчанную позолоченным гребнем и кисточкой из конского волоса, любовно проводил пальцем по черному бархату, которым был подбит подбородник". Косые взгляды друзей-республиканцев, например, Opaca Верне, не очень беспокоили Жерико: он никому не собирался служить, просто хотел отвлечься от горестных мыслей да погарцевать. Но история всегда смеется над подобными надеждами - "никому не служить". Не успел Жерико объездить своего любимца Трика, как Наполеон покинул остров Эльбу, королевских мушкетеров согнали в казармы.

Такова предыстория героя. Автор не развертывает ее подробно. Детали прошедших лет вкраплены как бы случайно, по ходу повествования. "Не думать о минувшем, даже о том, что было накануне. О том, что не оправдались мечты", - внушает себе Теодор, заглушая боль прощания с живописью; потом вздыхает украдкой, что не успеет повидаться с Орасом Верне и "объясниться с ним"; с нежностью вспоминает мастерскую Карла Верне и чердак на улице Мучеников, где был написан "Раненый кирасир". О картинах Жерико читатель узнает попутно, когда юноша бродит по отцовскому дому, мельком бросая взор на свои эскизы. Скучая по Роберу Дьедонне или встречаясь в казармах с Марком Антуаном д’Обиньи, Теодор - тоже как бы невзначай - восстанавливает в памяти процесс работы над "Офицером конных егерей": "Голову егерского офицера с жесткими белокурыми усами он списал с Дьедонне, а для торса моделью послужил Марк-Антуан". Теодор без всякого умысла объединил в одной фигуре республиканца Дьедонне с роялистом д’Обиньи - просто он любил их обоих, и "только два года спустя он смутно почувствовал, что создал некий гибрид, чудовищную смесь из республиканца и гренадера, служившего под знаменем Ларошжаклена".

Постепенно сплетается довольно прочная нить предыстории. Но способ ее плетения - брошенные мельком имена, случайно вспомнившиеся факты - отнюдь не прихоть авторского пера.

У Жерико нет особой, исключительной судьбы - эта убежденность помешала Арагону развернуть обстоятельный рассказ о том, что предшествовало в жизни Жерико мартовской неделе 1815 года.

Действительно, получив внушительную "биографию", Теодор обязательно показался бы "выше" своих собратьев по казарме, исключительной личностью, на время смешавшейся с массой. Способ же, избранный автором, помогает растворить судьбу Теодора среди сотен других судеб - не менее интересных, не менее трагичных. Отброшен даже намек на исключительность. Человек становится великим, когда не думает о величии; его ждет слава, если к славе он не готовится. Роман нарочито децентрализован по композиции. Теодор появляется по ходу действия как бы случайно, среди прочих. Это положение - "среди прочих" - бесспорно акцентировано автором.

"…местные, парижане, как, например, Теодор, ночевали у себя дома"… "В помещении сублейтенантов, можно было встретить… также лейтенантов, бывших всего лишь мушкетерами. Например, Теодора". В доме маленькой мечтательницы Денизы или у кузнеца Мюллера Теодор тоже появляется случайно - просто один из вероятных постояльцев; читатель, захваченный семейными коллизиями, столкновением характеров, невольно смотрит на Теодора глазами хозяев, видящих его впервые.

Разгораются роковые страсти в скромном обиталище Мюллера, здесь совсем не ждут гостей, но вдруг "при свете угасавшего пламени на пороге кузницы показался мушкетер. Он вел на поводу захромавшую лошадь" - так, опять случайно, появляется Теодор.

Подобными сюжетными скрещениями достигается особый эффект; отброшена всякая (даже чисто внешняя) "эгоцентричность" композиции: новые сюжетные линии ведут начало вовсе не от главной, они возникают вполне самостоятельно, герой лишь случайно пересекает их.

Арагона потому, собственно, и привлекает момент перелома, кризиса, что тут каждый вынужден задуматься о судьбах родины.

Подлинно революционные преобразования, убежден Арагон, возможны лишь, если все начинают осознавать свою ответственность. Вот почему влечет автора пора смятения, "арена унижений, место, где перерождаются души", - март 1815 и май 1940-го. "Оба раза это был день, когда умирали боги… а высокие идеалы обернулись фарсом. Момент, когда мы все сразу, не сговариваясь, поняли, что судьба наша в наших руках… перестали быть людьми, за которых решают другие, а им самим остается только повиноваться и идти куда прикажут". Кризис предвещает общенациональный перелом.

Если Теодор чем-то отличается, то, конечно, врожденной остротой зрения, особым восприятием цвета, объема, пространства. С этим связан другой художественный принцип романа: в нем все "смотрится", предложена не череда сцен, а как бы череда картин. Некоторые главы даже названы, как вариации сюжетов у импрессионистов: "Четыре взгляда на Париж", "Пале-Ройяль при вечернем освещении". Ведь для Жерико все увиденное - эскизы будущих полотен, написанных или ненаписанных: безвкусно-крикливая лента радуги над Тюильри, гармония фасада отцовского дома, раздражающая "давидовская торжественность оратора", контраст "между темной площадью и бледным светом факелов под сводами арки". Взгляд Жерико-художника совмещается со взглядом Арагона-поэта, и на этих страницах сразу чувствуется автор "Глаз Эльзы", интимно высказавший боль общенациональной трагедии. Бетюн открывается Теодору как "большущий серый артишок с ощипанными листьями", а "деревья с перепутанной гривой тонких ветвей стоят, словно растрепанные мальчишки и клонят тихонько голову на плечо нежно-серого неба". И при встрече с "дезертирами на последнем рубеже мрака и позора", и возле кузницы, где человек сильнее железа, - везде Жерико чувствует себя художником; "Теодор разглядел и запомнил широкий разворот его плеч, огромные мускулы голых рук… хромоногий Вулкан… С двух сторон торса выступали мышцы, обхватывающие ребра, фантастически четко обрисованные и зубчатые, словно когти из человеческой плоти, подчеркнутые игрой теней и света, падавшего от горна… Стальная полоса закруглялась, на внутренней стороне изгиба образовалась выпуклая закраина, словно воспаленная стальная плоть болезненно вздувалась при каждом ударе молота по внешнему краю подковы".

Шрифт
Фон
Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке