Страстная неделя

Шрифт
Фон

Роман "Страстная неделя" появился на стендах книжных магазинов в 1958 году, когда Луи Арагону исполнился 61 год.

В романе всего одна мартовская неделя 1815 года, но по существу в нем полтора столетия; читателю рассказано о последующих судьбах всех исторических персонажей - Фредерика Дежоржа, участника восстания 1830 года, генерала Фавье, сражавшегося за освобождение Греции вместе с лордом Байроном, маршала Бертье, трагически метавшегося между враждующими лагерями до последнего своего часа - часа самоубийства.

Сквозь "Страстную неделю" просвечивают и эпизоды истории XX века - финал первой мировой войны и знакомство юного Арагона с шахтерами Саарбрюкена, забастовки шоферов такси эпохи Народного фронта, горестное отступление французских армий перед лавиной фашистского вермахта.

Перевод с французского Н. Жарковой, Н. Касаткиной, Н. Немчиновой, И. Татариновой.

Вступительная статья Т. Балашовой.

Примечания С. Шкунаева.

Иллюстрации М. Майофиса.

Содержание:

  • Т. Балашова. История глазами художника 1

  • Страстная неделя 5

    • I. Утро вербного воскресенья 5

    • II. Четыре взгляда на Париж 16

    • III. Пале-Ройяль при вечернем освещении 24

    • IV. Прощание в полночь 30

    • V. Сен-Дени 35

    • VI. Бовэ двадцатого марта 48

    • VII. Первые предвесенние сны 55

    • VIII. Весна 65

    • IX. Свидание в Пуа 72

    • X. Ночь в лесу 80

    • XI. На дорогах 93

    • XII. Долина Соммы 102

    • XIII. Зерна будущего 110

    • XIV. День великого ветра 119

    • XV. Страстная пятница 131

    • XVI. Завтра пасха 144

  • Примечания 155

  • Комментарии 155

Луи Арагон
Страстная неделя

Перевод с французского

Т. Балашова. История глазами художника

"Выбирать свойственно человеку" - эти слова были вынесены на рекламную лепту, сопровождавшую экземпляры первого тиража "Страстной недели". Автор словно предчувствовал, что неожиданный бросок от романа "Коммунисты" к началу XIX века введет в заблуждение не очень проницательных критиков. Действительно, Арагона похвалили сразу и за "ослепительный блеск стиля", и за "прощание с актуальными проблемами". Но самые внимательные поняли, что призыв - искать, выбирать - обращен непосредственно к современникам.

1815 год пришел в творчество Арагона не "на смену" 1940-му, воссозданному в "Коммунистах". 1815-й заставил размышлять и о 1940-м и о 1958-м, когда "Страстная неделя" появилась на стендах книжных магазинов. "Я не знаю, - писал Арагон, - может быть, эта книга, родившаяся на 61-м году моей жизни… и вдруг искусственно, чисто внешне обратившаяся в прошлое, - может быть, она является для меня самым важным вопросом к будущему… И, может быть, поэтому, по мере того как продвигаюсь я от вербного воскресенья к пасхе, в прозе моей все отчетливее, словно далекое, глухое подземное гудение слышится это беспрерывно повторяемое, то громкое, как удар барабана, то скрывающееся, то вновь возникающее слово - "будущее".

В романе всего одна мартовская неделя 1815 года, но по существу в нем полтора столетия; читателю рассказано о последующих судьбах всех исторических персонажей - Фредерика Дежоржа, участника восстания 1830 года, генерала Фавье, сражавшегося за освобождение Греции вместе с лордом Байроном, маршала Бертье, трагически метавшегося между враждующими лагерями до последнего своего часа - часа самоубийства. Сквозь "Страстную неделю" просвечивают и эпизоды истории XX века - финал первой мировой войны и знакомство юного Арагона с шахтерами Саарбрюкена, забастовка шоферов такси эпохи Народного фронта, горестное отступление французских армий перед лавиной фашистского вермахта.

"Позор, позор…" - ноет душа Жерико, присутствующего при паническом бегстве короля. А перед взором автора разворачивается картина другого отступления: тысяча девятьсот сороковой, мужество армейских батальонов на реке Маас, предательство генералов, тайно подписанная капитуляция… Романист использует "стереоскопический" эффект: мгновение освещено прожекторами нескольких эпох, герой виден одновременно с разных исторических горизонтов.

Почти каждый герой "Страстной недели" стоит перед выбором, ищет верного пути к грядущему.

В этом плане Теодор Жерико не составляет исключения. И все-таки его встреча с историческими противоречиями имеет особые параметры: история здесь увидена глазами художника.

Арагон прав, напоминая, что жанр исторического романа не случаен в его творчестве; столь же не случаен его интерес к фигуре художника. Ребенком сам Арагон любил рисовать, водил дружбу с внуком Клода Моне, считал праздником вернисажи. Потом он участвовал в спасении шедевров испанской живописи от франкистского варварства и первый раз ввел образ художника в свой роман - мятежный Блез д’Амберье из "Пассажиров империала". В 1941-м начата книга о Матиссе, рядом с которым Арагон провел трудные годы оккупации. Но раньше, чем эта книга (фундаментальное двухтомное исследование) была завершена ("Анри Матисс - роман", 1971), Арагон написал множество статей о Пабло Пикассо и Фернане Леже, Шагале и Пиросманишвили, Ж. Руо и Анри Риу. Исследователи живописи высоко ценят книгу Арагона "Пример Курбе". Поэтому, когда в январе 1956 года пресса предложила вниманию читателей "отрывок из готовящегося романа", героем которого должен был стать художник и скульптор Давид д’Анже, подобный выбор был уже подготовлен. Но в процессе конкретизации замысла автор перенес внимание на эпоху более раннюю - к истокам реалистической живописи. "Без Жерико не было бы Делакруа, - объяснял Арагон. - Да и где получил бы тогда первый урок реализма Курбе?"

Так Жерико становится героем художественного повествования. Центром исторического романа избрана личность, которая сумеет передать свою концепцию истории грядущим поколениям: на бессмертных полотнах Т. Жерико сохранена для нас целая эпоха.

Как возникли они? Что предшествовало моменту прикосновения к кисти, чем болела душа художника? Арагон пустил нас в его творческую лабораторию, только лаборатория эта под открытым небом, оглашаемая цоканьем копыт, ворчливой руганью солдат, разноголосьем мастерового люда, заполнившего лес под Пуа. Может показаться странной эта причуда - выбрать из жизни художника дни, когда он ничего не писал, дни, которые все биографы Жерико укладывают в несколько кратких фраз: "Поддавшись уговорам друзей, Теодор вступил в королевскую гвардию", или: "Сломленный провалом своего "Раненого кирасира" на выставке 1814 года, Жерико решил стать мушкетером" и т. п.

Но именно кризисные моменты истории формируют личность. Все, что прокричат пять лет спустя еле живые люди с "Плота Медузы" (1819), их гнев, их отчаяние - копились в душе Жерико исподволь.

С героями своих будущих картин, теми, что расплачиваются жизнью за авантюризм сильных мира, он знакомится на раскисших от дождя дорогах, на окутанных туманом торфяных полях, в освещенных пламенем горна кузницах. Замысел картины - это не просто композиция и выбор красок; сначала это концепция жизни, критерии добра и зла, перспективы нравственного идеала.

Неделя 1815 года предопределила замыслы грядущих полотен Жерико. Она пуста с точки зрения искусствоведов и полнозначна с точки зрения психолога, которым всегда чувствует себя истинный писатель.

За плечами Жерико, героя романа, - полоса успехов и поражений.

"Никогда еще французское искусство не испытывало таких внутренних противоречий и не пребывало в столь запутанном и сложном положении, как в современную Жерико эпоху" , - свидетельствуют специалисты. Жерико суждено было разрушить академическое спокойствие, царившее на полотнах. К началу XIX века Жак-Луи Давид приглушил пафос бунтарства, царивший в раннем его творчестве. Доминик Энгр отвратительному мещанству, утверждавшему себя в реальности, противопоставлял идеальную гармонию и безмятежную нежность своих портретов. Жироде и Герен сумели выразить трагизм эпохи только признанием иррациональной жестокости судьбы.

Шрифт
Фон
Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке

Похожие книги