Над Кубанью зори полыхают

Шрифт
Фон

Содержание:

  • Фёкла Васильевна Навозова - Над Кубанью зори полыхают. Роман–хроника. 1

    • ГЛАВА ПЕРВАЯ 1

    • ГЛАВА ВТОРАЯ 2

    • ГЛАВА ТРЕТЬЯ 3

    • ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ 4

    • ГЛАВА ПЯТАЯ 5

    • ГЛАВА ШЕСТАЯ 6

    • ГЛАВА СЕДЬМАЯ 7

    • ГЛАВА ВОСЬМАЯ 8

    • ГЛАВА ДЕВЯТАЯ 10

    • ГЛАВА ДЕСЯТАЯ 10

    • ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ 11

    • ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ 13

    • ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ 14

    • ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ 14

    • ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ 15

    • ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ 16

    • ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ 16

    • ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ 17

    • ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ 18

    • ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ 19

    • ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ 20

    • ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ 21

    • ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ 22

    • ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ 24

    • ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ 25

    • ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ 27

    • ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ 27

    • ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ 28

    • ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ 29

    • ГЛАВА ТРИДЦАТАЯ 30

    • ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ 30

    • ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ 31

    • ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЯ 33

    • ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ 34

    • ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЯТАЯ 35

    • ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ШЕСТАЯ 36

    • ГЛАВА ТРИДЦАТЬ СЕДЬМАЯ 37

    • ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ 38

    • ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТАЯ 38

    • ГЛАВА СОРОКОВАЯ 39

    • ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ 40

    • ГЛАВА СОРОК ВТОРАЯ 41

    • ГЛАВА СОРОК ТРЕТЬЯ 42

    • ГЛАВА СОРОК ЧЕТВЕРТАЯ 43

    • ГЛАВА СОРОК ПЯТАЯ 44

    • ГЛАВА СОРОК ШЕСТАЯ 45

    • ГЛАВА СОРОК СЕДЬМАЯ 46

    • ГЛАВА СОРОК ВОСЬМАЯ 47

    • ГЛАВА СОРОК ДЕВЯТАЯ 48

    • ГЛАВА ПЯТИДЕСЯТАЯ 49

    • ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВАЯ 50

    • Об авторе 50

  • Примечания 50

Фёкла Васильевна Навозова
Над Кубанью зори полыхают. Роман–хроника.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Трудным выдалось начало 1911 года на Кубани. Казалось, зима поменялась временем с весной: в феврале на полях стаял снег, а в марте начались морозы и ветры. Свирепый норд–ост выдувал озимые. Бурые тучи пыли застилали небо. Сквозь них мартовское солнце глядело медным шаром. Ветер катал по степи огромные кучи прошлогоднего курая, по-местному "матренки". Их сухими стеблями были забиты улицы станицы Ново–Троицкой. Окутанная серой мглой, станица задыхалась от пыли.

Митрий Заводнов с работником Петром спешил до вечера попасть на кошары. Наступила пора окота овец. Митьку хозяйничать на кошары послал захворавший отец.

Закутавшись в бурки и башлыки и положась на лошадей, ездоки старались укрыть лицо от колючей пыли. Но пыль слепила, забивалась в уши и нос.

- Ну и погодка, черты его мать! - выругался Петро, направляя своего коня под ветер. - Поворачивай, Митро. Коням тоже не сладко.

Митькин конь, не ожидая понукания, повернулся сам. Петро свернул цигарку, достал трут, приладил кресало и высек огонь. Запахло палёной тряпкой. Петро с наслаждением затянулся и с шумом выдохнул клубы желтоватого дыма.

- Махра - курево дюже полезное. Хорошо очищает глотку. Хочешь, Митро, покури, батька не узнает - откашливаясь, предложил работник.

Митька покосился на кисет и в смущении шмыгнул носом. Он не курил. Боялся отца. Избегая соблазна, отвернулся и, прищурившись, стал оглядывать степь. Из серой мглы вынырнули согбенные фигуры людей.

- Глякося, никак люди бегут! - удивился Митька.

Петро повернулся.

Подгоняемые ветром, к всадникам приближались двое. Нахлобученные на самые глаза фуражки были по–бабьи повязаны рваными платками. Короткие негреющие студенческие куртки, старые брюки с пёстрыми разноцветными лоскутами неудачно прилаженных латок.

- Бродяги, что ли? - спросил Митька.

- Нет! Как будто больше похожи на волчков…

А те уже приблизились и, ища тепла, прижались к лошадям с подветренной стороны. Один из них дрожащим голосом попросил закурить. Петро развернул кисет, стал крутить цигарку из клочка старой газеты.

- По виду будто студенты будете? По волчьим билетам прогон свой выполняете, штоли–ча? - сочувственно спросил Петро. - Значится, из Рождественской в Ново–Троицкую следуете?

- Да, из Ставрополя через Рождественскую, - уточнил один из студентов.

- Буря, холод, а переждать ведь вам нельзя. Как перекати–поле, по матушке–Расее гонит вас судьба, - со вздохом произнёс Петр.

Тот, что попросил закурить, быстро взглянул на него и с горечью возразил:

- Не судьба, казак, а царь–батюшка пустил нас по ветру, как эти шары перекати–поля.

Митька насторожился: "Царя ругают… Видно, дюже он им насолил". Всем корпусом повернулся к студентам и внимательно смотрел на них. Тот, что отвечал, был высок и сутул. Черные глаза его, глубоко запавшие, горели яркими угольками. Другой, вздрагивая, стучал зубами от холода, молча глядя себе под ноги. Его качало ветром, и казалось, что вот–вот он свалится к ногам лошадей. Митьке стало жалко студентов.

- Пирога им можно дать? - спросил он у Петра.

- Ху ты! Ну конечно!

Митька развязал кожаную торбу и вытащил большие куски пирога с капустой. Петро протянул деревянную флягу с водой.

"Волчки", переминаясь с ноги на ногу, взяли угощение. Высокий тут же стал жадно есть, с трудом шевеля окоченевшими скулами. Другой вяло смотрел на кусок, как будто не знал, что с ним делать. Увидев флягу, он схватил её и стал пить воду.

- Што, после девятьсот пятого года наказание терпите али по другой причине? - любопытствовал Петро.

- По седьмому году. Три года тюрьмы и год по волчьему билету…

- Ага, политичные, значит! Понятно.

Петро не знал, что случилось в седьмом году, но не стал расспрашивать.

Уточнив, как короче пройти в Пово–Троицкую, в станичное правление, путники скрылись в облаке пыли.

А Петро вспомнил пятый год. Служил он в казачьей сотне 3–го Урупского полка. Отказались тогда казаки ехать на усмирение новороссийских рабочих, восставших против царя. Ночью урупцев разоружили и арестовали. Но начальство решило шума не поднимать. Рядовых казаков распустили по домам.

Петро вернулся в свою станицу. Многие стали воротить от него нос, не здоровались, не отвечали на поклон. Жена с обидой выговаривала Петру:

- И мне уже по улице пройти нельзя: бунтовщицей зовут, не здравствуются.

- Ну и не надо, - раздражённо отвечал ей Петро.

- Весна вот настала, хлеба своего до новины не хватит, - плакала жена.

Петро, как мог, утешал её, уговаривал, а когда кончалось терпение, прикрикивал:

- Да перестань ты ныть! Вот скоро в батраки наймусь, с голоду не помрём и то ладно!

И нанялся в гот год Петро к богачам Заводновым.

Он тяжело вздохнул.

Митька оглянулся на него, с тревогой спросил:

- Чегой‑то ты, дядя Петро? Аль зубы разболелись?

- Какие там зубы! На душе стало сумно. Недаром,, видно, и в пословице о нашем брате бедняке говорится: "Только слава казачья, а жизнь собачья!"

Митька удивлённо посмотрел на Петра, с обидой в голосе упрекнул:

- А чего ты жалуешься? Разве тебе у нас плохо? Батя не обижает. За одним столом с нами обедаешь.

- Нет, на батьку вашего и на тебя я не в обиде. Да от этого не легче. - Бедность всё равно заедает. Детей, сам знаешь, много. Марфушку, старшенькую дочку, учить надо. Все говорят, способная она к учению. А за что учить?

Митьке показалось, что на глазах Петра блеснули слезы. Он встревожился:

- Ты что это, дядя Петро?

Кони переминались с ноги на ногу: им надоело стоять на ветру.

Работник вздохнул, вытащил клочок пожелтевшей бумаги и снова стал сворачивать цигарку. Пальцы дрожали, табак рассыпался. Митька с трудом удерживал своего застоявшегося жеребца. То, о чём говорил Петр, было ему непонятно. А тот, докурив, бросил окурок и с ожесточением ударил ни в чём не повинного жеребца.

Кони рванули и галопом поскакали к маячившим вдали кошарам. Ветер ударил всадникам в лица, распахнул бурки.

Шрифт
Фон
Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке

Похожие книги

Фаворит
141.1К 266