Были и небыли. Книга 1. Господа волонтеры

Шрифт
Фон

"Господа волонтеры" - первая часть дилогии Бориса Васильева "Были и небыли", посвященной дворянскому роду Олексиных. На дворе семидесятые годы XIX века, в семье происходят тягостные события, а на Балканах идет освободительная война против турецкого ига. Молодые Олексины отправляются туда в числе сотен волонтеров.

Содержание:

  • ОЛЕКСИНЫ 1

    • ГЛАВА ПЕРВАЯ 1

    • ГЛАВА ВТОРАЯ 6

    • ГЛАВА ТРЕТЬЯ 13

    • ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ 22

    • ГЛАВА ПЯТАЯ 30

    • ГЛАВА ШЕСТАЯ 39

    • ГЛАВА СЕДЬМАЯ 47

    • ГЛАВА ВОСЬМАЯ 54

    • ГЛАВА ДЕВЯТАЯ 63

    • ЭПИЛОГ 75

  • ПЕРЕПРАВА 76

    • ГЛАВА ПЕРВАЯ 76

    • ГЛАВА ВТОРАЯ 84

    • ГЛАВА ТРЕТЬЯ 93

    • ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ 103

    • ГЛАВА ПЯТАЯ 111

    • ЭПИЛОГ 120

  • Примечания 121

Были и небыли
Книга 1. Господа волонтеры

ОЛЕКСИНЫ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

- Господа, прошу не задерживаться, отец Никандр уже прибыл. Господа, прошу не задерживаться, отец Никандр… - Худощавый, болезненно бледный офицер монотонно повторял одну и ту же фразу, стоя у лестницы, ведущей в зал Благородного собрания.

Публики было много, и не только дворянской, ибо в широко разосланных Славянским комитетом билетах особо указывалось на возможное присутствие самого генерал-губернатора, а появление его личного адъютанта подчеркивало серьезность предстоящего события. И шли разодетые мамаши с засидевшимися дочками, отставные полковники, рогожские миллионщики, чиновники и коммерсанты, корреспонденты московских и петербургских газет, студенческая и офицерская молодежь. Гвоздем программы был отец Никандр, только что возвратившийся из Болгарии, свидетель турецких зверств, о которых русские газеты писали из номера в номер со ссылками то на английские, то на австрийские, то еще на какие-то источники. Сегодня выступал очевидец, и подогретая газетной шумихой Москва валом валила в Большой белый зал.

- Господа, прошу не задерживаться…

- Господин капитан, а танцы будут? - бойко спросила хорошенькая барышня, тронув веером порядком уставшего адъютанта.

- О, мадемуазель Лора! - Штабс-капитан поклонился, не забывая при этом со служебной цепкостью оглядывать вестибюль. - Как всегда, в одиночестве гордом? Бросаете вызов московскому обществу? Приветствую вашу решимость в суровой борьбе за эмансипацию и ангажирую вас на весь вечер.

- А что скажет ваша очаровательная жена?

- Она так любит вас, Лора, что будет только счастлива.

- Я подумаю, Истомин. Здесь, случаем, не появлялся высокий шатен?..

- С туркестанским загаром? - улыбнулся Истомин. - Увы, пока нет.

- Скажите ему, что у нас места в третьем ряду слева.

- Непременно, мадемуазель… Господа, очень прошу не задерживаться.

Девушка убежала, прошуршав платьем по мраморным ступеням. К зданию подъезжали и подъезжали экипажи, двери, беспрерывно хлопали, пропуская новые группы москвичей; входя, все непременно задерживались в вестибюле, ища знакомых или начиная обстоятельные московские беседы.

- Господа, прошу… - Среди цивильных костюмов мелькнул офицерский мундир, и адъютант прервал привычную фразу. - Олексин! Пожалуйте сюда!

Молодой армейский поручик с надменно прямой спиной вынырнул из-за рыхлых сюртуков.

- Рад вас видеть, Истомин. Дежурите?

- Изображаю глас вопиющего в пустыне. О, поздравляю с производством, поручик. Говорят, вы недавно совершили приятный вояж?

- Не шутите, Истомин, я чудом не помер от жажды в Кызылкумах.

- Но зато удостоились поцелуя в уста от самого Скобелева. Правда это или легкая зависть преувеличивает ваши успехи?

- Если бы я вам привез именной его величества указ о зачислении в свиту, вы бы тоже расцеловали меня. А именно такой подарок я и доставил Михаилу Дмитриевичу на позиции.

- От души поздравляю. - Адъютант пожал руку поручику. - А награда ждет вас в третьем ряду слева.

- Здравствуйте, господа. Кто ждет в третьем ряду?

К ним подошел рыжий, весь в веснушках подпоручик гвардейской артиллерии. Коротко, как добрым знакомым, кивнул и тут же картинно прикрыл рукой явно искусственный зевок.

- Не вас, Тюрберт, не вас, - сказал Истомин. - Ждут нашего среднеазиатского героя. Он умирал от жажды, когда вы опивались шампанским, и теперь его час. Ступайте, господа, мне необходимо очистить вестибюль к приезду его превосходительства.

- Мне чертовски скучно в Москве, Олексин. - Тюрберт опять зевнул. - Я устал от отпуска, ей-богу. Вы всплыли наверх, а наверху всегда ветерок славы, хотя бы и чужой. И вы уже, вероятно, не понимаете меня, господин счастливчик.

Олексин и вправду ощущал дуновение чужой славы, которую по молодости склонен был разделять, искренне считал себя счастливчиком, был влюблен и любим и поэтому великодушно и необдуманно щедр. Он не только проводил подпоручика в третий ряд, не только представил его мадемуазель Лоре как своего ближайшего друга, но и уступил свое место, а сам отошел к колонне, гордо посматривая на рыжего артиллериста, неприятно удивленную девушку, а заодно и на весь переполненный зал. Он был чрезвычайно, до легкого головокружения доволен собой, своим великодушием, фигурой, мундиром, молодостью, - словом, всем миром, лежащим сейчас у его ног. "Смотрите, смотрите! - слышалось ему в нестройном шуме зала. - Видите у колонны молодого поручика? Это же Олексин! Да, да, тот самый Гавриил Иванович Олексин, личный курьер его величества, который с риском для жизни доставил Скобелеву именной указ прямо на поле боя!.." Никто, естественно, не обращал никакого внимания на офицера, никто не говорил о нем, да и говорить, собственно, было нечего, поскольку невероятные трудности, пески, перестрелки, жажда и само поле боя существовали только в воображении молодого человека. Он и в самом деле доставил указ, но, ни в делах, ни в походах участия не принимал, так как на следующий же день был с эстафетой отправлен в Петербург. Однако он исполнил оба поручения быстро и четко, был тут же произведен в поручики и теперь, вернувшись в Москву, чувствовал себя если не на вершине, то на подъеме к вершине славы, успехов и карьеры. И, пребывая в молодом ослеплении, слышал то, чего не было, и не замечал того, что было.

На сцене появились члены Славянского комитета, в зале наступила выжидательная тишина, и председательствующий объявил о выходе отца Никандра.

Отец Никандр был весьма пожилым, но далеко еще не старым человеком. Он много ездил и по поручениям церкви и по своим надобностям, много видел, часто выступал с просветительскими и благотворительными целями, писал статьи и заметки, состоял членом многочисленных комиссий и комитетов. Его хорошо знала московская публика всех сословий как страстного поборника православия и христианской морали, любила слушать, привыкла к нему, но сейчас по залу пробежал легкий ропот: всегда строго и тщательно одетый священнослужитель вышел на сцену в пропыленной, покрытой странными ржавыми пятнами простой дорожной рясе, с почерневшим и погнутым медным крестом на груди.

- Актерствует отец, - насмешливо сказал студент рядом с Олексиным.

Отец Никандр начал говорить, и на студента зашикали. Гавриил посмотрел в третий ряд, где рыжая голова артиллериста почти нависла над худеньким плечиком мадемуазель Лоры, нахмурился и как-то пропустил гладкое и неторопливое начало выступления. Он видел лишь шевелящийся, как у кота, ус над розовым ушком, чувствовал досадную тревогу и словно вдруг оглох.

- …я ехал по выжженной, вытоптанной и напоенной кровью стране, - донеслось до него наконец. - И если бы не заброшенные кукурузные нивы, если бы не изломанные виноградники, я мог бы подумать, что господь перенес меня через столетия и я еду по родной Руси после нашествия Батыя. Увы, я был не в средневековье, я путешествовал по европейской и христианской - услышьте же это слово, господа! - христианской стране в конце просвещенного девятнадцатого столетия!

Шепот прошелестел по залу, и опытный оратор сделал паузу. Его сдержанный, спокойный и полный горечи пафос отвлек Гавриила от досадных дум и подозрений; он не смотрел более в третий ряд, он слушал.

- Мы ехали медленно, очень медленно, потому что на дороге то и дело попадались неубранные, уже тронутые тлением трупы. Лошади останавливались сами, не в силах сделать шаг через то, что некогда было, венцом божьего творения; мы выходили из кареты, мы рыли ямы близ дорог, и я совершал последний обряд, не зная даже, как назвать душу, что давно уже предстала пред богом. "Господи, - взывал я, - прими душу в муках почившего раба твоего, а имя ему - человек".

Он снова сделал паузу, и в мертвой тишине отчетливо было слышно, как судорожно всхлипнула женщина.

Шрифт
Фон
Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке

Похожие книги

Фаворит
140.3К 266