Чего не было и что было

Шрифт
Фон

Творчество З. Н. Гиппиус (1869-1945), автора многих стихотворений, ставших шедеврами русской интеллектуальной философской лирики, а также рассказов, затрагивающих острые вопросы социальной жизни и духовных исканий на рубеже веков, - заметное явление русской культуры XX века.

Содержание:

  • РАССКАЗЫ 1

  • ОЧЕРКИ И СТАТЬИ 13

  • КОММЕНТАРИИ 107

  • Примечания 113

РАССКАЗЫ

ТИХОЕ. СТРАШНОЕ

Один из моих молодых приятелей отличается странной спеленутостью, связанностью, - она его самого, видимо, тяготит. И хотел бы поговорить о себе, и не может. Я пытаюсь вытащить его из коробки (совсем точно в коробке!) и тогда применяю к нему систему наводящих вопросов. Что, например, он любит? Это очень открывает человека, только надо, конечно, разбивать вопрос на множество частных. Но с моим приятелем и это не вышло, или, впрочем, вышло, но неожиданно.

На все окольные вопросы отвечал: "нет" и вдруг определенно заявил:

- Я ничего не люблю.

После этого мы замолчали. Что же дальше спрашивать? Надо подождать.

Но, к удивлению, он заговорил снова:

У нас слово "любить" разное значит. Я, по-своему если, - правда, ничего не люблю. А если хотите - могу сказать, что я недавно любил старух.

Как это, старух? Каких старух?

Вот, вы уже не понимаете. А я любил. То есть опять не "любил", а другое: влекся к ним, потрясался, что ли, ими. Оне преследовали меня, - и я их преследовал.

- Да, не понимаю…

- Это надо выдумать такое слово, как французское fascination . По-русски перевести - выйдет все не то. А затем надо знать, какие старухи на меня так действовали.

- Не все значит?

- Конечно, не все. Во-первых, моя старуха - незнакомая, я ее встречал на улице, обыкновенно. За ней-то и шел, остановиться не мог, преследовал. Старуха подтянутая, накрашенная, еще "не отказавшаяся", хотя уж с неуверенными глазами, - конечно, не моя старуха. Деловая, с корзинкой, с пакетами, с другой старухой, - тоже не моя. Не любил я и "бабушек", около детских колясочек, с дочкой, с нисходящим поколением, - опять не та.

- Какая же та, ваша?

- Я вам расскажу. Она - праздная, и непременно одна. Одета в черном или темном, не то, что оборвано, но бедно и как-то без "любви", без внимания, точно без сознания. А вместе с тем кажется, что ее одежда и есть она, а она - вот эта одежда. Юбка полудлинная, сбоку немножко висит, чулки черные и ужасно плоские башмаки, носами чуть вверх. Кофта какая-то, - редко пальто; на шейке бывает шерстяная косынка; шляпа тускленькая, приплюснутый бант, или без банта. Руки в черных нитяных перчатках, и на каждом пальце, на конце, камушек свалялся. Иногда в руках зонтик, рыжий, довольно большой и ридикюль. Старушка моя сухонькая и очень часто совсем маленькая. Горбится, но бывает и прямая. Она идет…

- А какое у нее лицо?

- Подождите, не перебивайте. Она идет медленно и… как бы сказать? идет - никуда. Это сейчас видно, что никуда. Может остановиться у витрины, долго стоять неподвижно и смотреть - все равно на что: на колбасу, на аптекарские принадлежности, на антикварную мебель, на гору булок, на чулки, на электрические лампы, на чемоданы, на челюсти, на бутылки с шампанским, на галстуки и рубашки, на образцы антрацита - ей все равно. Стоит тихо и смотрит, и подол у нее также висит, и ручками черными прижимает к себе тихо зонтик или ридикюль. Вы спросите, какое лицо. Такое, как она вся: отсутствующее. Посветлее ее всей, пожелтее, с глазами, может быть, видящими (видит же, идет же), а, может быть, и нет. И глаза "отсутствуют". Меня это отсутствие и тянуло, прямо втягивало. Оно - тишина. Понимаете, на улице шум, грохот, вскрики автомобилей, звонки, спешка… А моя царственная, отсутствующая старуха в тишине - как в облаке, стоит - или идет, неторопливо, одинаково, именно как идут - никуда. С таким лицом, с таким зонтиком нельзя не идти - никуда. И я за ней шел, не мог тоже не идти; в ее облако тихое старался попасть - и не попадал, хотя почти вплотную шел, у тех же витрин с нею останавливался, смотрел на аптекарские банки, на пустые перчатки в красильне, на чемоданы… Она двигалась - и я двигался. Потом или темнело, и я, в огнях, сам не знаю, как терял ее, или она за угол заворачивала, и я тоже терял ее; но непременно терял, когда в меня уж начинала входить ее тихость, беззвучность, ее отсутствие. В тихом этом страшное, но упоительно-страшное, такое, которое влечет, справиться нельзя.

Это были же разные старухи?

Не знаю. Конечно, разные. Одна была в чепчике вместо шляпы. Волосы седые или с большой проседью. У одной очень мало волос. И руки без перчаток, цепкие. Но не в том же дело, что разные. В том дело, что одна, что она здесь, - и уже не здесь; а в тихом своем облаке. И даже нельзя сказать уже не здесь: если "уже" - значит время, а про время невозможно думать, когда видишь страшное облако. Тогда только "нет", только "отсутствие"… Впрочем, я напрасно… Я плохо рассказываю. И как рассказать. Ведь похоже - просто неврастенические бредни. Да я уж теперь и не люблю ее больше.

Нет, постойте. Ну бредни неврастенические, это своим чередом. А как же вы ее разлюбили? Забыли? Постепенно?

Сразу разлюбил. Опять будет никому непонятно, так что я в двух словах скажу, все равно. Шел раз по улице, широкой и нешумной, обсаженной деревьями, чуть-чуть в зеленом пуху. Было позднее, очень светлое, утро. И вдруг, навстречу - она! Прямо навстречу, прямо на меня.

Она?

Да. И плоские башмаки, и юбка, и шляпочка приплюснутая, и ридикюль. Но только… она была такая - хорошенькая, именно хорошенькая, ну вот как бывает пятнадцатилетняя девочка "хорошенькая", но в ее лице и это "отсутствие" тоже было; ведь это - она. Но тогда, прежде, когда я ее в темном облаке встречал, - в облако, в него, все точно вбиралось (и я); а теперь само ее тихое облако из себя излучало и свет весенний, утренний, и все, что вокруг было. Она - была ужасно здесь, но и ужасно не здесь, и шла с этим на меня. Я даже не знаю, может быть, она улыбалась. А, может быть, сама была - вся, - как улыбка. Тут-то я ее и не захотел.

Не захотели?

Нет. Я испугался и возмутился. Так испугался, что прежний мой страх был ничто, но гораздо больше мне нравился, был мне больше по плечу. А этого - я не понимал, не желал выдерживать, потому и возмутился. Нечего ей, такой, мне навстречу идти, когда еще прежнюю не долюбил, не доследил, не добоялся ее. Но уж чувствовал, прежнюю я потерял-таки без возврата. И я, двух - трех шагов не дойдя до нее новой, - круто повернулся и пошел назад, быстро, скоро… Ни разу не оглянулся. Так моя любовь кончилась.

Кончилась, однако?

Именно как я предчувствовал, кончилась. В ней, в них, в старухах. Их я уже не встречаю. Или не вижу. То есть, вернее, я от них мою любовь отвеял. Любовь-то осталась. Она ведь моя. Какая мне подобает, ну в мой рост, что ли, подходящая мне, или какая там. И я нашел… Я ее отдал…

Господи! Кому еще? И что же это за любовь?

Влечение. Fascination. Бредни неврастенические. Как хотите. Влечение к страшному - тихому.

Где же вы его нашли? В ком?

В кошках. Теперь люблю кошек. Вы усмехаетесь? Вам кажется это "банально"? Пусть банально, и что угодно, я ведь не для вас и ни для кого, - для себя люблю. Вижу мое страшное-тихое и влекусь. Позволяю себе. Впрочем, если бы и не позволил, ничего бы не вышло. В первый раз я увидел его, - страшное-тихое - в маленькой, черной кошке, когда проходил по широкой, пустынной улице, в сумерки. Было прохладно. Кошка сидела, подогнув передние лапки, тихим, черным комочком, на пороге входной двери, открытой. Вероятно, это была кошка консьержки. Я прошел близко и оглянулся. Черный, пушистый комок не двинулся ни шерстинкой. Но я увидел огромные, круглые бледные глаза из черного; живые - и отсутствующие. Я понял, что не знаю, где эта кошка, и что, вероятно, она сидит - нигде. Тогда меня и повлекло.

Опять так же.

Нет, не совсем. Ведь там - через человека, значит, ближе мне, человеку. Ухватывается, что ли, скорее. А тут немножко иначе. Тут я различаю, кошек, то есть персонально, все - разные, а там было главное в единстве, что всякая такая - она. Кошки же замечательно разделяются - по физиономии, по положению, по манерам; все субъективные, и очень много зависит у каждой от ее биографии. Я знаю, например, кошку, которая ощущает себя "богатой"; я вижу, как она сидит иногда на стуле у входа в очень хороший отель, по воскресеньям: она явно и родилась в отличных условиях. А другая… Впрочем, это неинтересно. Суть не в том. Суть, вы знаете, в чем. Но меня поражает, - а ведь какие любители кошек есть, - что никто не заметил, прежде всего, их тихости. Все звери шумят, от человека до канарейки. Собака трясется, суетится, визжит, носом сопит, хвостом стучит… не правда ли? А кошка движется, точно в безвоздушном пространстве. От нее нет звука, мурлыканье - это сама подчеркнутая тишина, а мяуканье - разве не видали вы, - как она рот раскрывает, а звука нет? Кошка кричит только, когда уж смерть… или страсть, любовь, а это ведь одно и то же. Когда поймешь кошкину тихость, можно понять и ее отсутствие… чего, вот, вы и не понимаете.

- Я для себя, пожалуй, не понимаю… Но для вас…

Мы замолчали опять, и молчали долго оба. Дошли, может быть, и с этой стороны до какого-то предела, словам положенного. Откуда не иди, хоть от кошек, в эту стенку стукнешься.

Шрифт
Фон
Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке