Вятские парни

Шрифт
Фон

Содержание:

  • АЛЕКСЕЙ МИЛЬЧАКОВ И ЕГО РОМАН 1

  • Неизвестный в гимназической фуражке 3

  • Луковицкое царство 4

  • Санькины пионы 4

  • О Марион! 6

  • Игорь Кошменский 6

  • Калимахин свистит 7

  • Пан Томеш 8

  • На юбилейном вечере 8

  • Весенняя ночь 10

  • Афонина артель 11

  • Встреча с бакалейщиком 12

  • Два письма 13

  • Оружием на солнце сверкая 14

  • Колькин приз 15

  • Митино послание и Колькин ответ 16

  • Сходка конкордистов 16

  • Новый знакомый 17

  • Последний нынешний денечек 18

  • Ох, Митя! Ах, Колька! 19

  • Бродит призрак по Европе 20

  • Наташина измена 21

  • Особняк на Московской 22

  • Прощай, гимназия 23

  • Когда цвела черемуха 24

  • Все течет, все изменяется 25

  • Горе Тихона Меркурьевича 26

  • Гремит "Марсельеза" 27

  • Тюремный замок 28

  • Ночной разговор 29

  • Горячие дни 30

  • Саламатовский гостинец 31

  • Ледоход 31

  • Домой 33

  • Письмо 34

  • Жалкий стихоплет 34

  • Красный директор 35

  • Крещение огнем 35

  • В руках у нас винтовка 37

  • В разведке 38

  • Аркашины письма 39

  • Врио командира батальона 40

  • Ой, Овечья гора! 40

  • Письмо домой 41

  • Катино письмо 41

  • Смерть его не берет 42

  • Комиссар, Наташа и другие 43

Вятские парни

Алексей Мильчаков

РОМАН

ВОЛГО-ВЯТСКОЕ КНИЖНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО КИРОВ • 1969

АЛЕКСЕЙ МИЛЬЧАКОВ И ЕГО РОМАН

Стояло начало осени 1944 года. Несколько написанных на фронте рассказов свели меня с литераторами родного города Кирова, куда я вернулся из госпиталя. Видимо, за неимением более подходящей кандидатуры меня определили в технические секретари писательского отделения. В мои обязанности входила переписка с начинающими авторами, ведение нехитрых дел и главное - забота о продовольственных карточках для писателей.

В первый же вечер я забрал домой всю местную литературу - всего-то навсего десяток книжек, и ни на обложках, ни в оглавлениях не нашел ни одного известного имени. С предубеждением, которое может продиктовать лишь самоуверенность юности, я небрежно листал сборники. Передо мной мелькал калейдоскоп авторов, тем, жанров, ничем не задерживая моего внимания. И вдруг:

Серый дым ползет по перелескам,
дышат гарью черные поля.
Под Москвою, Полоцком, Смоленском
на врага встает сама земля.
Ни воды ему, ни крошки хлеба.
В сумерках оглохших и пустых
неожиданно взлетают в небо
вдребезги разбитые мосты.
Ночь бредет, на сучья натыкаясь,
изрешечена картечью звезд.
Падают, в потемках кувыркаясь,
вражьи эшелоны под откос.
По дубравам скрыты наши кони,
партизанский глаз врага найдет,
наша пуля меткая догонит,
наша ненависть штыком добьет!

Стихотворение было ничуть не хуже тех, которые я переписывал на фронте в свою заветную тетрадь. А несколько строчек так и звенели в моей голове, я смаковал их, любовался ими, вертел так и сяк, перечитывал отдельно, потом - со всем текстом. Через несколько минут я знал стихотворение наизусть и, конечно, помню и сейчас. Это было очередное открытие настоящей поэзии.

Вот так, по стихам, я узнал Алексея Мильчакова.

А через месяц увидел и самого.

Он только что вернулся из армии. Жил, как и все, впроголодь, и писательская организация решила помочь ему неким "Литером В", который, как я сейчас представляю, был самым минимальным подспорьем к продовольственным карточкам. Однако в те времена и он казался манной небесной.

И вот я вхожу с черного входа в святая-святых - библиотеку им. Герцена. Трепет юного книголюба, испытываемый при первом знакомстве с колоссальностью книжных фондов, разве что можно сравнить с трепетом самодеятельного актера, впервые попавшего за кулисы крупного театра… Направо книги, налево книги, и, рассекая их, крутая и узкая лестница ведет в квартиру, где живет Алексей Иванович Мильчаков - бывший библиограф областной библиотеки.

Я взбираюсь по этой лестнице, как по трапу, но предостерегающая табличка на дверях заставляет меня остановиться: "До 6 часов вечера Мильчакова просят не беспокоить".

Ясно, что человек - пишет.

Но я ведь иду не на литературную консультацию, не собираюсь отнимать у него дорогое время. Я иду с подарком. Ведь только ему, демобилизованному, положена 600‑граммовая хлебная карточка, а на то, что приходится на двух маленьких сыновей и жену, - не разживешься. И я решаюсь открыть дверь.

Мильчаков в застиранной солдатской форме, невысок ростом, лицо - скуластое, пропеченное солнцем - монголоидного типа.

Он суетится, стеснительно потирает руки, но я смотрю больше на книги, занявшие всю стену, чем на него, и эти бесконечные полки кажутся мне продолжением библиотечных фондов, через которые я только что прошел на цыпочках. Такое личное книжное богатство я вижу впервые… А хозяин продолжает суетиться передо мной, не знает, куда меня усадить, - словно это не я моложе его на 19 лет, - а он меня, и все время говорит о том, что, может быть, есть более достойные претенденты на спасительный "литер".

Эта суетливость, как я вскоре понял, была вызвана его застенчивостью и скромностью, а не подобострастием и благодарностью. Когда буквально через несколько дней обком партии направил его - коммуниста и поэта - директором в областное издательство, он целый час мерил шагами вестибюль "Кировской правды", где тогда помещался "ОГИЗ", нервно скручивая из махорки папиросу за папиросой, - не решаясь переступить порог вверенного ему учреждения, в котором и всех-то работников - пять человек.

Эта скромность и застенчивость были заметны во всем. Достаточно взглянуть на любую групповую фотографию кировских литераторов, чтобы в том убедиться: на первом плане все, кто угодно, - даже авторы единственного в жизни стихотворения, а Мильчакова отыскиваешь с трудом где-нибудь в последнем ряду, выглядывает из-за чьего-либо плеча, смотрит в объектив одним глазком.

Таков и снимок 1940 года: И. Сельвинский, С. Михалков, Ф. Панферов, кировские поэты, а нашего Алешу Мильчакова и не рассмотришь сразу - словно и не его только что хвалили за поэму "Красноармейцы", прочитанную перед почетными гостями, словно и не отобрал ее насильно у автора редактор "Октября" Ф. И. Панферов с обещанием напечатать в очередном номере (что и сделал по возвращении в Москву, отодвинув к сторону подготовленные к печати стихи именитых поэтов).

Но ни скромности, ни застенчивости как не бывало, стоило только Алексею Мильчакову читать свои стихи - в любой аудитории, начиная с дружеской компании и кончая огромным залом. Голос его звенел, обретая стальную силу от строфы к строфе, был предельно громок и мужествен, рука резко рубила воздух.

Даже дома, как правило, держа стихи в руке, он выходил из-за стола и читал, заполняя взволнованной звонкостью всю комнату. И лишь с самыми близкими друзьями, в минуты откровения, Алеша отмыкал ключом заветный сундучок и, порывшись в нем, доставал одну из папочек, в которых хранились самые дорогие стихи, и читал их, не повышая голоса, даже полушепотом.

Шрифт
Фон
Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке