Выстрел собянской княжны

Шрифт
Фон

Санкт-Петербург. 1886 год.

Собянская княжна Омар-бек стреляет в инженера секретной части Обуховского завода Лейхфельда.

Как оказалась на рабочей окраине столицы великосветская красавица? За что она хотела убить молодого изобретателя? И убила ли?

Эта реальная история любви, преступления и осуждения загадочной княжны взбудоражила общественность России. Газеты, публиковавшие отчеты с процесса, побили все тиражные рекорды Европы…

Содержание:

  • Глава первая ВСТРЕЧА 1

  • Глава вторая СВИДАНИЕ 6

  • Глава третья АРЕСТ 12

  • Глава четвертая СЛЕДСТВИЕ 20

  • Глава пятая РАЗОБЛАЧЕНИЕ 27

  • Глава шестая СУД 34

  • ЭПИЛОГ 38

  • Примечания 38

Сергей Лавров
Выстрел собянской княжны

Чёрных ангелов крылья остры…

Анна Ахматова

Все события и персонажи соответствуют реальным историческим событиям и персонажам.

Названия городов и улиц, трактиров и дворцов, парков и мостов, должностей и присутствий, званий и деталей быта абсолютно достоверны.

Глава первая ВСТРЕЧА

I

Близкий гудок Обуховского завода, четверть часа монотонно и мощно сотрясавший февральскую тьму, утих, а шум в голове подгулявшего вчера недоросля Костика Кричевского остался. Надо было вставать, идти на службу, но Константин Афанасьевич еще долго не решался высунуть руку или ногу из-под пуховой перины. Зябко! Уже за окном стихли шаги сотен рабочих ног по скрипучему снегу, уже отработавшая свое ночная смена, матерясь и кашляя, разбрелась по казармам, а Кричевский все еще нежился в тепле постели.

Приятель его, Петька Шевырев, совершеннолетие коего они вчера так неумеренно отмечали, дрых себе рядом, у стенки, под тою же периной без задних ног. Хорошо быть гимназистом выпускных классов! Впрочем, Петька такая пройда, что и по выпуску из гимназии на службе шею гнуть не станет, хоть далеко не первый в науках. Пряжка в петлицу да геморрой в поясницу, как папа-счетовод - это не для него. Он уже сейчас околачивается в городе, в редакциях газет. Пока рассыльный - а там…

Костя, собравшись с силами, сел на скрипучей кровати, утопая в мягких нижних перинах, спустил вниз тощие длинные ноги в кальсонах, нашаривая сапоги на ледяном полу. Голой пяткой толкнул пустую мензуру из-под чистейшего медицинского спирта, похищенного им из домашней аптечки батюшки, всеми уважаемого пожилого фельдшера Обуховской больницы, и торжественно преподнесенного в дар имениннику. Васька Богодухов, поповский сын, пить не стал - вот они с Петькой и загудели - не хуже обуховской трубы. Ваську-Иуду дразнили, пели хором "Consistoriumprotopoporum, diaconorum, diatchcorum, ponomarorum - queobdiratioetoblupatioest!" . Да Ваське что - как с гуся вода. Только улыбается, блаженненький, кроткой своей улыбкой. Другой бы уж в зуб дал, а этот все прощает. Любили они его за это с детства и заступались всегда.

Неожиданно припомнилось Константину Афанасьевичу, сыну уважаемых в Обуховской слободе родителей, еще кое-что из вчерашних их с Петькой похождений - и Костик мучительно покраснел до ушей в темноте комнаты и замычал трагически. Ясно увиделось ему, как пошли они гулять заполночь, задирали девок из рабочих казарм, играли в снежки, как целовался он с рябой Анюткой Варвариной, а потом они с Петькой куролесили, шатались по темным улицам и под окнами домов инженерного персонала вместе с теми же голосистыми девками распевали недавно услышанную от рабочих непотребную частушку:

На Обуховском заводе
Запороли конуса!
Мастер бегает по цеху,
Рвет на ж… волоса!

"Будочник видел! - ахнул всем нутром Костик, покрываясь холодной испариной. - Евграфычу все донесет с утренним рапортом! А я еще вчерашнее представление запорол - на гербовой бумаге! Надо ж было этой кляксе сорваться! И ведь точил же перья, самолично точил! Не иначе эта сволочь Розенберг ими пользуется, пока меня нет! А что - его кабинет как раз рядом с моим столом! Только вышел - и готово! Эх, немчура проклятая! Педант!".

Последнее слово было в устах Константина Афанасьевича самым страшным ругательством. Свою пылкую персону Костя не без основания зачислял в романтики и стишками увлекался, за что от начальства нагоняй имел.

Что и говорить, положение молодого человека было незавидным. Усугублялось оно тем, что служил Константин не абы где, а в Обуховской полицейской части помощником станового пристава, самого Леопольда Евграфовича Станевича. Афанасий Кричевский, батюшка неразумного дитяти, в свое время весьма удачно удалил приставу зуб, а потом не раз помогал в разрешении проблем с животом - вот и исхлопотал место Костеньке. А дальше уж, сынок, все в руках твоих и божьих…

Отношение Константина к службе было какое-то двойственное, не устоявшееся. У него много чего было не устоявшегося. С одной стороны, ему нравился четкий порядок, бравые лица околоточных, мужественные усики загадочных сыщиков по уголовной части… Он уже видел себя эдаким русским Видоком, спасающим не только великую княжну, но и саму корону от злоумышленников. Опять же жалованье, форма, опять же уважение на улицах! Будочник, который еще год назад им с Петькой уши крутил, обещая Москву показать, сегодня под козырек берет и во фрунт становится!

С другой же стороны, весьма немаловажной для Константина, как для честного человека, столь почитаемые им авторы, писатели и поэты, проживающие преимущественно совсем рядом, в Петербурге, как-то без должного почтения отзывались о полиции и градоначальнике. Все у них как-то выходило с усмешечкой насчет государевой службы… С подковыркой как-то выходило. В чем тут загвоздка, Костик так пока и не понял, но сомнения в груди под мундиром носил. Конечно, жили эти писатели и поэты все поближе к центру, к императорскому дворцу, где и улицы пошире, и фонари ставят газовые, и порядку побольше… Может, живи они в Обухове, им бы по-иному все виделось?

Как бы там ни было, а пока Константин Кричевский местом своим в Обуховской полицейской части дорожил и терять его из-за пустяков не собирался.

- Не было ничего! - решительно сказал он сам себе сиплым спросонья голосом, ломким баском. - Не я это был! Я не я, и шапка не моя! А будочник… Ну что с того, что будочник… Он был пьян, скотина!

Вздув свечу и торопливо сбегав в отхожее место, находящееся в Петькиной квартире в дальнем холодном чулане, Костя Кричевский растер лицо перед тусклым зеркалом, чтобы скрыть юношеский пух на щеках и подбородке, хлебнул квасу из деревянного ковшичка и решительно натянул на широкие плечи холодную тяжелую шинель. Не какую-то там черную гимназистскую, как Петькина, - настоящую шинель полицейского! Петьке, как хозяину, предоставлялась возможность прибрать следы разгула до возвращения родителей, поехавших в город к родственникам, имеющим свой домик в Коломне.

Дверь парадного на тяжелом отвесе хлопнула громко, ударила об порог - и точно в ответ ей откуда-то неподалеку, сверху, бабахнуло что-то звучно и гулко, как выстрел, и стекло тоненько тенькнуло. Константин замер на секунду, прислушался. Ничего не случилось. Опять ничего не случилось… Он разочарованно махнул рукой, поднял воротник и побрел в сером промозглом тумане Инженерным поселком к первому Чугунному переулку, где в новом двухэтажном желтом здании располагалась его полицейская часть. Пора уже было поспевать на службу, потому что светало и колокола отзвонили к заутрене.

При выходе из поселка на Обуховскую улицу, протянувшуюся вдоль краснокирпичного заводского забора на добрую версту, стояла злополучная полицейская будка - небольшой домик с одной дверью под навесом, выкрашенный в две краски: белую и черную, с красною каймой. В зверинце Зама, длинном деревянном бараке на Большой Морской, Костя видел смешную лошадь той же масти, что и полицейская будка. Давно это было, еще до пожара .

Будочник, отставной солдат Иван Чуркин, низенький, широкоплечий и кривоногий, одетый в серую шинель с башлыком на спине и громадный кивер времен Бородинской битвы был похож на перевернутое ведро. Опираясь двумя руками на грубую алебарду на длинном красном шесте, он стоял не под навесом, а прямо на ветру, открытый всем напастям непогоды северной столицы. Всем своим видом треплемый ветром страж порядка был укором забывшему о своих обязанностях молодому полицейскому, и красные маленькие глазки его взирали на Костю Кричевского пристально и недобро. Татарин-подчасок, отданный будочнику в помощники и в услужение, торопливо кидал снег с тротуара возле будки большой и тяжелой деревянной лопатой. Рядом с будкой красовался уличный фонарь - полосатый столб, выкрашенный подобно будке, с четырьмя чадными масляными горелками перед металлическими щитками, дававший свету ровно на два шага вокруг себя.

- Нешто стреляли, ваше благородие? - не то утвердил, не то спросил Чуркин, едва шевеля челюстями, стянутыми ремешком кивера. - Слыхали?

Шрифт
Фон
Помогите Вашим друзьям узнать о библиотеке